- Сообщения
- 1 546
- Реакции
- 5 621
Глава 1. Запах бензина и крови в лифте
Меня зовут Ангелина Михайловна Мельникова. В девичестве Русакова. Я родилась 25 мая 2000 года в Ростове-на-Дону, в обычной серой девятиэтажной панельке Западного 
микрорайона. Квартира на девятом этаже, три комнаты, обшарпанные стены и вечный сквозняк из плохо закрывающихся окон. Лифт в нашем подъезде был отдельным наказанием: тесная железная коробка, которая воняла застарелым кошачьим лотком, дешёвыми сигаретами и мочой и чем-то ещё кислым, металлическим, от чего першило в горле. Каждый раз, когда двери с лязгом закрывались, казалось, что лифт опускается не просто вниз, а в какое-то другое, более тёмное место. Лето в той квартире пахло по-особенному. Окна нараспашку, горячий ветер несёт пыль и выхлопы с проспекта. На кухне мама варила борщ после смены в детской поликлинике руки у неё были красные от постоянного мытья, а глаза усталые, как у человека, который уже давно не спит ночами. Борщ получался густой, с мозговой косточкой, но даже его запах не мог перебить тяжёлый аромат папиного одеколона, которым он обильно брызгался перед тем, как уйти по делам. Мой папа, Михаил Александрович Русаков, официально числился индивидуальным предпринимателем и торговал стройматериалами, цементом, арматурой, песком. На бумаге всё выглядело прилично. На деле он целыми днями мотался по городу на стареньком мерседесе с тонированными стёклами, решал вопросы с бригадами, поставщиками и теми, кто считал, что имеет право на долю. Домой он часто привозил толстые конверты в целлофановых пакетах из Пятёрочки или Магнита и прятал их в дальний угол шкафа, за стопками постельного белья. С пяти лет я твёрдо знала: эти пакеты трогать нельзя. Даже смотреть на них лишний раз было опасно. Вечерами к нам в квартиру приходили дяди. Всегда разные, но одинаково тяжёлые. Приезжали на потрёпанных шестёрках, семёрках и старых Волгах с ржавыми порогами. Снимали обувь в коридоре, проходили на кухню, открывали форточку и курили, пуская дым в ночь. Говорили тихо, почти шёпотом. Слова были тяжёлые: крыша, доля, армянин опять наезжает, надо встретиться на нейтральной, если не заплатит - сам понимаешь". Папа сидел во главе стола, кивал, наливал по чуть-чуть, но я видела, как он напрягается, и как он прячет глаза, когда кто-то слишком громко смеялся. Иногда разговоры затихали, и тогда в тишине было слышно только, как тикают часы на стене и как мама моет посуду на кухне, делая вид, что ничего не происходит. Ночью папа иногда уходил. Я просыпалась от тихого щелчка замка, слышала, как он спускается по лестнице, ибо в позднее время лифт в нашем подъезде уже не работал, лежала я с открытыми глазами до утра. Возвращался он под рассвет с красными глазами, тяжёлым перегаром и иногда с свежими ссадинами на костяшках. Мама никогда ничего не спрашивала. Она просто гладила меня по голове своей шершавой от работы рукой и тихо повторяла одну и ту же фразу: Папа работает, доченька. Просто работает. Не надо об этом говорить. Я росла тихой. Не плакала, когда падала с велосипеда и разбивала коленки в кровь. Не просила кукол на день рождения. Сидела на подоконнике и смотрела вниз, на двор, где пацаны гоняли мяч между ржавыми гаражами. Уже тогда я начала понимать: в нашем мире слабых не любят. Слабых либо жалеют, либо добивают. Всё закончилось 17 октября 2009 года. Мне было ровно девять лет и четыре месяца. Вечер выдался душным, хотя осень уже вступила в свои права. Я сидела на широком подоконнике в своей комнате, жевала вишнёвый Чупа-Чупс и болтала ногами. Папа стоял в коридоре и надевал свою любимую кожаную куртку чёрную, потёртую на локтях, но всё ещё солидную. Он подошёл ко мне, потрепал по волосам, поцеловал в макушку жёсткие усы кольнули кожу, и он сказал маме, которая вышла из кухни: Я быстро. На полчаса, к Серёге. Вернусь и все вместе поужинаем. Дверь хлопнула. Лифт заскрипел и поехал вниз. Я ещё долго сидела на подоконнике, глядя, как во дворе зажигаются фонари. Через час в подъезде раздался крик. Сначала я подумала, что это просто пьяная соседка тётя Люда опять ругается с мужем. Но крик был другой, высокий, надрывный, животный. Лифт встал где-то между этажами и не ехал. Я выскочила из квартиры босиком и побежала вниз по холодным бетонным ступенькам. Сердце колотилось так, что в ушах шумело. На площадке первого этажа уже толпились люди. Милицейские жигули с мигалкой стояли у подъезда, синий свет метался по стенам. Тётя Люда держала маму за плечи, но мама всё равно вырывалась и орала так страшно, что стёкла в окнах первого этажа, казалось, вот-вот лопнут. Голос у неё сорвался, стал хриплым, но она 
продолжала кричать одно и то же: Миша! Мишенька мой! Нет! Нет! Папу убили. Чёрный X5 без номеров подъехал вплотную. Двое в масках, короткая, деловитая очередь из автомата Калашникова. Всё заняло несколько секунд. На асфальте остались только битое стекло, тёмная, быстро остывающая лужа и его мобильник, который продолжал звонить и звонить, пока кто-то из ментов не наступил на него ботинком. Я стояла в толпе соседей босиком, в одной пижаме, и смотрела, как менты натягивают ленту. Никто меня не прогонял. Наверное, думали, что я просто соседская девчонка. А я смотрела на то место, где ещё недавно стоял папин мерс, и думала только об одном: если бы он был быстрее, хитрее, жёстче, если бы он не прятал глаза за кухонным столом и не боялся тех дядей - его бы не тронули. Похороны были через три дня. Серый, промозглый день. Запах ладана в маленькой церкви, мокрой глинистой земли на кладбище и дешёвых гвоздик с рынка, которые быстро завяли. Я стояла у могилы в чёрном платье, купленном мамой наспех на рынке. Платье было великовато, рукава болтались. Я не плакала. Просто смотрела, как комья земли стучат по крышке гроба, и внутри меня что-то тихо, но окончательно щёлкнуло. Словно выключили свет в комнате, где раньше ещё теплилась надежда. С этого дня я перестала плакать при людях. Совсем. После похорон всё рухнуло окончательно. Квартиру пришлось срочно продать, накопились долги, друзья папы приходили и требовали вернуть общее. Вырученных денег хватило только на маленькую однушку на самой окраине города. Мама окончательно ушла в себя. Она почти не разговаривала, брала двойные ночные дежурства в поликлинике, приходила домой серая, как стена, и падала на диван. Иногда я слышала, как она плачет в ванной, включив воду на полную. Денег катастрофически не хватало. Я научилась варить макароны на воде с одной ложкой томатной пасты, стирать вещи в тазике в ванной и развешивать их на верёвке, натянутой через комнату. Научилась молчать, когда в школе спрашивали про отца. Научилась не просить ничего у мамы. В классе меня почти не трогали. Уже тогда в моих глазах появилось что-то тяжёлое, холодное и очень взрослое. Даже самые отмороженные пацаны, которые терроризировали весь параллельный класс, предпочитали отводить взгляд, когда я проходила мимо. Они чувствовали: эта девчонка уже знает, как выглядит смерть вблизи. И ей уже нечего терять. Так началась моя жизнь после 17 октября 2009 года. Без отца. Без слёз. Без права на слабость. Только запах бензина, крови и старого лифта, который до сих пор иногда мне снится.
микрорайона. Квартира на девятом этаже, три комнаты, обшарпанные стены и вечный сквозняк из плохо закрывающихся окон. Лифт в нашем подъезде был отдельным наказанием: тесная железная коробка, которая воняла застарелым кошачьим лотком, дешёвыми сигаретами и мочой и чем-то ещё кислым, металлическим, от чего першило в горле. Каждый раз, когда двери с лязгом закрывались, казалось, что лифт опускается не просто вниз, а в какое-то другое, более тёмное место. Лето в той квартире пахло по-особенному. Окна нараспашку, горячий ветер несёт пыль и выхлопы с проспекта. На кухне мама варила борщ после смены в детской поликлинике руки у неё были красные от постоянного мытья, а глаза усталые, как у человека, который уже давно не спит ночами. Борщ получался густой, с мозговой косточкой, но даже его запах не мог перебить тяжёлый аромат папиного одеколона, которым он обильно брызгался перед тем, как уйти по делам. Мой папа, Михаил Александрович Русаков, официально числился индивидуальным предпринимателем и торговал стройматериалами, цементом, арматурой, песком. На бумаге всё выглядело прилично. На деле он целыми днями мотался по городу на стареньком мерседесе с тонированными стёклами, решал вопросы с бригадами, поставщиками и теми, кто считал, что имеет право на долю. Домой он часто привозил толстые конверты в целлофановых пакетах из Пятёрочки или Магнита и прятал их в дальний угол шкафа, за стопками постельного белья. С пяти лет я твёрдо знала: эти пакеты трогать нельзя. Даже смотреть на них лишний раз было опасно. Вечерами к нам в квартиру приходили дяди. Всегда разные, но одинаково тяжёлые. Приезжали на потрёпанных шестёрках, семёрках и старых Волгах с ржавыми порогами. Снимали обувь в коридоре, проходили на кухню, открывали форточку и курили, пуская дым в ночь. Говорили тихо, почти шёпотом. Слова были тяжёлые: крыша, доля, армянин опять наезжает, надо встретиться на нейтральной, если не заплатит - сам понимаешь". Папа сидел во главе стола, кивал, наливал по чуть-чуть, но я видела, как он напрягается, и как он прячет глаза, когда кто-то слишком громко смеялся. Иногда разговоры затихали, и тогда в тишине было слышно только, как тикают часы на стене и как мама моет посуду на кухне, делая вид, что ничего не происходит. Ночью папа иногда уходил. Я просыпалась от тихого щелчка замка, слышала, как он спускается по лестнице, ибо в позднее время лифт в нашем подъезде уже не работал, лежала я с открытыми глазами до утра. Возвращался он под рассвет с красными глазами, тяжёлым перегаром и иногда с свежими ссадинами на костяшках. Мама никогда ничего не спрашивала. Она просто гладила меня по голове своей шершавой от работы рукой и тихо повторяла одну и ту же фразу: Папа работает, доченька. Просто работает. Не надо об этом говорить. Я росла тихой. Не плакала, когда падала с велосипеда и разбивала коленки в кровь. Не просила кукол на день рождения. Сидела на подоконнике и смотрела вниз, на двор, где пацаны гоняли мяч между ржавыми гаражами. Уже тогда я начала понимать: в нашем мире слабых не любят. Слабых либо жалеют, либо добивают. Всё закончилось 17 октября 2009 года. Мне было ровно девять лет и четыре месяца. Вечер выдался душным, хотя осень уже вступила в свои права. Я сидела на широком подоконнике в своей комнате, жевала вишнёвый Чупа-Чупс и болтала ногами. Папа стоял в коридоре и надевал свою любимую кожаную куртку чёрную, потёртую на локтях, но всё ещё солидную. Он подошёл ко мне, потрепал по волосам, поцеловал в макушку жёсткие усы кольнули кожу, и он сказал маме, которая вышла из кухни: Я быстро. На полчаса, к Серёге. Вернусь и все вместе поужинаем. Дверь хлопнула. Лифт заскрипел и поехал вниз. Я ещё долго сидела на подоконнике, глядя, как во дворе зажигаются фонари. Через час в подъезде раздался крик. Сначала я подумала, что это просто пьяная соседка тётя Люда опять ругается с мужем. Но крик был другой, высокий, надрывный, животный. Лифт встал где-то между этажами и не ехал. Я выскочила из квартиры босиком и побежала вниз по холодным бетонным ступенькам. Сердце колотилось так, что в ушах шумело. На площадке первого этажа уже толпились люди. Милицейские жигули с мигалкой стояли у подъезда, синий свет метался по стенам. Тётя Люда держала маму за плечи, но мама всё равно вырывалась и орала так страшно, что стёкла в окнах первого этажа, казалось, вот-вот лопнут. Голос у неё сорвался, стал хриплым, но она продолжала кричать одно и то же: Миша! Мишенька мой! Нет! Нет! Папу убили. Чёрный X5 без номеров подъехал вплотную. Двое в масках, короткая, деловитая очередь из автомата Калашникова. Всё заняло несколько секунд. На асфальте остались только битое стекло, тёмная, быстро остывающая лужа и его мобильник, который продолжал звонить и звонить, пока кто-то из ментов не наступил на него ботинком. Я стояла в толпе соседей босиком, в одной пижаме, и смотрела, как менты натягивают ленту. Никто меня не прогонял. Наверное, думали, что я просто соседская девчонка. А я смотрела на то место, где ещё недавно стоял папин мерс, и думала только об одном: если бы он был быстрее, хитрее, жёстче, если бы он не прятал глаза за кухонным столом и не боялся тех дядей - его бы не тронули. Похороны были через три дня. Серый, промозглый день. Запах ладана в маленькой церкви, мокрой глинистой земли на кладбище и дешёвых гвоздик с рынка, которые быстро завяли. Я стояла у могилы в чёрном платье, купленном мамой наспех на рынке. Платье было великовато, рукава болтались. Я не плакала. Просто смотрела, как комья земли стучат по крышке гроба, и внутри меня что-то тихо, но окончательно щёлкнуло. Словно выключили свет в комнате, где раньше ещё теплилась надежда. С этого дня я перестала плакать при людях. Совсем. После похорон всё рухнуло окончательно. Квартиру пришлось срочно продать, накопились долги, друзья папы приходили и требовали вернуть общее. Вырученных денег хватило только на маленькую однушку на самой окраине города. Мама окончательно ушла в себя. Она почти не разговаривала, брала двойные ночные дежурства в поликлинике, приходила домой серая, как стена, и падала на диван. Иногда я слышала, как она плачет в ванной, включив воду на полную. Денег катастрофически не хватало. Я научилась варить макароны на воде с одной ложкой томатной пасты, стирать вещи в тазике в ванной и развешивать их на верёвке, натянутой через комнату. Научилась молчать, когда в школе спрашивали про отца. Научилась не просить ничего у мамы. В классе меня почти не трогали. Уже тогда в моих глазах появилось что-то тяжёлое, холодное и очень взрослое. Даже самые отмороженные пацаны, которые терроризировали весь параллельный класс, предпочитали отводить взгляд, когда я проходила мимо. Они чувствовали: эта девчонка уже знает, как выглядит смерть вблизи. И ей уже нечего терять. Так началась моя жизнь после 17 октября 2009 года. Без отца. Без слёз. Без права на слабость. Только запах бензина, крови и старого лифта, который до сих пор иногда мне снится.Глава 2. Когда мир сгорел за двенадцать минут
В восемнадцать лет я вышла замуж за Андрея Макарова. Он был полной противоположностью всему, что я знала до этого: тихий, мягкий, никогда не повышал голоса, не пил, не исчезал по ночам и не прятал конверты за бельём. Работал старшим менеджером в автосалоне на окраине города, приходил домой в одно и то же время, приносил зарплату до копейки и смотрел на меня так, будто я была чем-то хрупким и ценным. Впервые в жизни мне показалось, что можно выдохнуть. Что можно просто жить, а не выживать. Через полгода мы расписались в ЗАГСе. Свадьбы не было, только скромный ужин в кафе и кольца, которые я сама выбирала. А спустя буквально немножко времени, у меня родился Димка. Дмитрий Андреевич Макаров. Маленький, крикливый, с тёмными волосами, как у папы, и с моей родинкой над верхней губой. Я впервые в жизни позволила себе любить без страха и без оглядки. Кормила грудью до полутора лет, хотя все вокруг говорили, что пора заканчивать. Пела ему колыбельные по ночам, когда он не мог уснуть. Покупала крошечные кроссовки и курточки, которые он тут же пачкал. Строила планы: вот садик, вот школа, вот первый класс, выпускной, свадьба… Главное, чтобы он никогда не узнал, каково это стоять в девять лет у могилы отца и думать, что если бы тот был жёстче, его бы не убили. Я поклялась себе: мой сын будет расти в нормальной семье. Без ночных звонков, без запаха перегара, без конвертов в шкафу и без криков в подъезде. Летом я всегда отправляла его в лагерь, но никогда не думала, чем это обернется.. Летом того года, я долго выбирала лагерь. Хотела самый обычный, недорогой, но с хорошими отзывами. Нашла под Ростовом, в сосновом лесу, недалеко от реки. Фотографии были красивыми: деревянные корпуса, спортивная площадка, бассейн с надувными игрушками. Вожатые улыбались на снимках, родители в отзывах писали что ребёнок вернулся довольный, загорелый. Я колебалась, но Димка сам попросился: Мам, там будут другие мальчишки, мы будем в войнушку играть. Я сдалась. Отправила его на вторую смену, с 5 по 25 июля. 14 июля, около двух часов ночи, зазвонил телефон. Номер был незнакомый. Я сняла трубку, ещё не до конца проснувшись. - Ангелина Михайловна? - голос молодой, напряжённый. - Это дежурный Следственного комитета. Произошёл пожар в детском лагере. Ваш сын Макаров Дмитрий Андреевич там отдыхал? Я села на кровати. Сердце ударило так, что в ушах зазвенело.- Да… Что с ним? Пожар 
начался ночью в третьем корпусе. Просим вас срочно приехать. Андрей проснулся рядом, увидел моё лицо и всё понял без слов. Я ехала всю ночь. Пять часов по трассе. Дважды меня останавливали гаишники, но я молча протягивала права, смотрела сквозь них и ехала дальше. В голове крутилась одна и та же мысль, как заевшая пластинка: Он умный. Он должен был выбежать. Он обещал мне всегда слушаться вожатых. Он знал, что я приеду за ним. А вторая, тихая и страшная часть меня уже шептала другое: Ты сама его туда отправила. Сама выбрала этот лагерь. Сама поверила отзывам. К лагерю я подъехала на рассвете. Солнце только-только вставало, но вместо птичьего пения и запаха хвои стоял тяжёлый, удушливый запах горелого дерева, пластика и чего-то ещё сладковато-мерзкого, от чего сразу подступила тошнота. Всё было оцеплено. Пожарные машины, скорая, полиция. Третий корпус превратился в чёрный остов с провалившейся крышей. Обугленные бревна торчали, как рёбра. По земле стелился густой дым. Меня не пускали за ленту. Молодой следователь, совсем мальчишка в лейтенантских погонах, отвёл меня в сторону, к своей машине. Глаза у него были красные, он явно не спал ночь. - Ангелина Михайловна… Пока могу сказать только одно. Пожар начался очень быстро. По предварительным данным короткое замыкание в старой проводке. Корпус деревянный, сухой, как порох. Огонь распространился за двенадцать минут. Дети спали на втором этаже. Эвакуация… не успели. Погибли одиннадцать детей. Все из третьего корпуса. Я стояла и смотрела на него, не понимая слов. - Мой сын?. - Пока не знаем точно. Опознание будет позже. В морге. Через два-три дня. В этот момент внутри меня что-то оборвалось. Не громко, не драматично. Просто тихо лопнула струна, на которой держалась вся моя жизнь последние пять лет. Одна половина меня ещё цеплялась: Может, ошибка. Может, он в другом корпусе. Может, он успел спрятаться под кроватью, как я его учила в случае пожара дома. Может, он сейчас в больнице и ждёт меня. Другая половина уже знала правду. Она стояла спокойно и смотрела, как я умираю стоя, прямо на этой пыльной дороге у сгоревшего лагеря. Я не плакала. Не кричала. Просто развернулась и пошла обратно к своей машине. Села за руль и долго смотрела на свои руки, лежащие на коленях. Они не дрожали. Совсем. Два дня я жила у морга. Спала в машине, откинув сиденье. Пила воду из кулера в коридоре. Ничего не ела, ночью сидела и шептала в пустоту: Димочка… прости маму. Прости, что не приехала раньше. Прости, что поверила чужим людям. Прости, что отправила тебя туда. Утром снова включалась та часть, которая ждала чуда. На третий день меня завели в холодную комнату с металлическими столами и ярким светом. От запаха формалина и сырого холода по коже сразу побежали мурашки. Сотрудник морга, не глядя мне в глаза, подтянул один из ящиков-рефрижераторов и приподнял простыню. Лицо обгорело почти до неузнаваемости, чёрная потрескавшаяся кожа, пустые глазницы. Но я узнала сразу. Маленькая родинка над верхней губой осталась нетронутой. И на запястье обгоревший браслетик из красных ниток, который я сама сплела ему перед отъездом и завязала на удачу. В этот момент две половинки меня наконец сошлись и разорвали меня пополам. Одна кричала беззвучно: Это не он! Это ошибка! Он сейчас выбежит из-за угла и скажет: Мам, я дома! Вторая - холодная, спокойная, безжалостная тихо произнесла: Ты убила своего ребёнка. Ты сама его туда отправила. И эта вторая половина победила, навсегда. Я просто кивнула, подписала бумаги. Забрала пакет с вещами: обгоревший до половины рюкзачок, внутри которого лежал его любимый плюшевый мишка с оплавленным ухом, один детский кроссовок и кусок футболки с Человеком-пауком. Всё, что осталось от моего сына. Потом был месяц бумаг, экспертиз, допросов и похорон за государственный счёт. Я ходила как зомби. Андрей пытался обнять меня, но я отшатывалась, будто он был чужим. Мы ели на разных концах стола, спали в разных комнатах, а потом просто разъехались. Развод оформили за пятнадцать минут в том же ЗАГС-е, где когда-то расписывались. С того дня я поняла одну простую вещь: любить - смертельно опасно. Любовь делает тебя слабой. Любовь заставляет верить, что мир может быть добрым. А потом мир сжигает твоего ребёнка за двенадцать минут и оставляет тебе только кусок обгоревшей ткани в кошельке. До сих пор я ношу с собой этот обрывок футболки. Иногда достаю его ночью, провожу пальцами по жёсткой, оплавленной ткани и жду, что телефон вдруг зазвонит с контакта "Сынок". Но он не звонит, и внутри меня до сих пор идёт война. Одна часть всё ещё ждёт, что маленький мальчик в красных кроссовках выбежит из-за угла и крикнет: Мам, я дома! Другая каждую ночь тихо, но твёрдо напоминает: Ты сама его туда отправила. И теперь ты будешь жить с этим. Всегда.
начался ночью в третьем корпусе. Просим вас срочно приехать. Андрей проснулся рядом, увидел моё лицо и всё понял без слов. Я ехала всю ночь. Пять часов по трассе. Дважды меня останавливали гаишники, но я молча протягивала права, смотрела сквозь них и ехала дальше. В голове крутилась одна и та же мысль, как заевшая пластинка: Он умный. Он должен был выбежать. Он обещал мне всегда слушаться вожатых. Он знал, что я приеду за ним. А вторая, тихая и страшная часть меня уже шептала другое: Ты сама его туда отправила. Сама выбрала этот лагерь. Сама поверила отзывам. К лагерю я подъехала на рассвете. Солнце только-только вставало, но вместо птичьего пения и запаха хвои стоял тяжёлый, удушливый запах горелого дерева, пластика и чего-то ещё сладковато-мерзкого, от чего сразу подступила тошнота. Всё было оцеплено. Пожарные машины, скорая, полиция. Третий корпус превратился в чёрный остов с провалившейся крышей. Обугленные бревна торчали, как рёбра. По земле стелился густой дым. Меня не пускали за ленту. Молодой следователь, совсем мальчишка в лейтенантских погонах, отвёл меня в сторону, к своей машине. Глаза у него были красные, он явно не спал ночь. - Ангелина Михайловна… Пока могу сказать только одно. Пожар начался очень быстро. По предварительным данным короткое замыкание в старой проводке. Корпус деревянный, сухой, как порох. Огонь распространился за двенадцать минут. Дети спали на втором этаже. Эвакуация… не успели. Погибли одиннадцать детей. Все из третьего корпуса. Я стояла и смотрела на него, не понимая слов. - Мой сын?. - Пока не знаем точно. Опознание будет позже. В морге. Через два-три дня. В этот момент внутри меня что-то оборвалось. Не громко, не драматично. Просто тихо лопнула струна, на которой держалась вся моя жизнь последние пять лет. Одна половина меня ещё цеплялась: Может, ошибка. Может, он в другом корпусе. Может, он успел спрятаться под кроватью, как я его учила в случае пожара дома. Может, он сейчас в больнице и ждёт меня. Другая половина уже знала правду. Она стояла спокойно и смотрела, как я умираю стоя, прямо на этой пыльной дороге у сгоревшего лагеря. Я не плакала. Не кричала. Просто развернулась и пошла обратно к своей машине. Села за руль и долго смотрела на свои руки, лежащие на коленях. Они не дрожали. Совсем. Два дня я жила у морга. Спала в машине, откинув сиденье. Пила воду из кулера в коридоре. Ничего не ела, ночью сидела и шептала в пустоту: Димочка… прости маму. Прости, что не приехала раньше. Прости, что поверила чужим людям. Прости, что отправила тебя туда. Утром снова включалась та часть, которая ждала чуда. На третий день меня завели в холодную комнату с металлическими столами и ярким светом. От запаха формалина и сырого холода по коже сразу побежали мурашки. Сотрудник морга, не глядя мне в глаза, подтянул один из ящиков-рефрижераторов и приподнял простыню. Лицо обгорело почти до неузнаваемости, чёрная потрескавшаяся кожа, пустые глазницы. Но я узнала сразу. Маленькая родинка над верхней губой осталась нетронутой. И на запястье обгоревший браслетик из красных ниток, который я сама сплела ему перед отъездом и завязала на удачу. В этот момент две половинки меня наконец сошлись и разорвали меня пополам. Одна кричала беззвучно: Это не он! Это ошибка! Он сейчас выбежит из-за угла и скажет: Мам, я дома! Вторая - холодная, спокойная, безжалостная тихо произнесла: Ты убила своего ребёнка. Ты сама его туда отправила. И эта вторая половина победила, навсегда. Я просто кивнула, подписала бумаги. Забрала пакет с вещами: обгоревший до половины рюкзачок, внутри которого лежал его любимый плюшевый мишка с оплавленным ухом, один детский кроссовок и кусок футболки с Человеком-пауком. Всё, что осталось от моего сына. Потом был месяц бумаг, экспертиз, допросов и похорон за государственный счёт. Я ходила как зомби. Андрей пытался обнять меня, но я отшатывалась, будто он был чужим. Мы ели на разных концах стола, спали в разных комнатах, а потом просто разъехались. Развод оформили за пятнадцать минут в том же ЗАГС-е, где когда-то расписывались. С того дня я поняла одну простую вещь: любить - смертельно опасно. Любовь делает тебя слабой. Любовь заставляет верить, что мир может быть добрым. А потом мир сжигает твоего ребёнка за двенадцать минут и оставляет тебе только кусок обгоревшей ткани в кошельке. До сих пор я ношу с собой этот обрывок футболки. Иногда достаю его ночью, провожу пальцами по жёсткой, оплавленной ткани и жду, что телефон вдруг зазвонит с контакта "Сынок". Но он не звонит, и внутри меня до сих пор идёт война. Одна часть всё ещё ждёт, что маленький мальчик в красных кроссовках выбежит из-за угла и крикнет: Мам, я дома! Другая каждую ночь тихо, но твёрдо напоминает: Ты сама его туда отправила. И теперь ты будешь жить с этим. Всегда.Глава 3. Первый выстрел и запах пороха
После похорон сына я прожила ещё полгода в Ростове, как мёртвая. Ходила на работу, готовила еду, которую почти не ела, спала по три-четыре часа и просыпалась от собственного крика, когда во сне снова видела обгоревший браслетик на маленьком запястье. Андрей давно съехал. Квартира стала похожа на склеп: вещи Димки лежали на своих местах, я не могла их убрать. Каждый вечер я доставала кусок обгоревшей футболки и сидела с ним в темноте, пока не начинало светать. Живя так, я поняла, что если останусь здесь ещё хоть на месяц, то просто сойду с ума или наложу на себя руки. Собрала две спортивные сумки, взяла все наличные деньги, что остались после похорон и развода, купила билет на поезд Ростов - Нижний Новгород и уехала без единого слова кому-либо. Ни прощаний, ни объяснений. Просто закрыла дверь и ушла. В Нижнем я сняла комнату в старой хрущёвке. Там вечно пахло жареной картошкой, кошками и сыростью. Устроилась секретарём в небольшую транспортную контору, которая занималась грузоперевозками. Работа была простой и тупой: накладные, счета-фактуры, кофе три в одном и звонки недовольным клиентам. Зарплата - двадцать восемь тысяч рублей. Еле хватало на комнату, еду и проезд. Но уже через два месяца я начала видеть то, что обычно скрыто от обычных сотрудников. Кто ворует солярку, кто приписывает лишние тонны, кому носят конверты и в каких кабинетах решают вопросы, чем-то напоминало активность моего отца, я молчала и запоминала. Всё запоминала. По вечерам я стала ходить в тир на Стрелке. Сначала просто чтобы хоть как-то выплеснуть злость, которая кипела внутри и не давала дышать. Руки дрожали так сильно, что первые месяцы я едва попадала в мишень, потом уже дрожь ушла. Я начала дышать ровно. Пистолет Макарова, потом Глок, потом Сайга, потом короткий АКСУ. Инструктор, бывший военный, как-то сказал мне после тренировки: Ты совсем не дышишь, когда целишься. Как будто тебе уже всё равно. Я не ответила, но он был прав. Дома я повесила турник в дверном проёме и купила гирю двадцать четыре килограмма. Каждый вечер качала спину, плечи и руки, пока мышцы не начинали гореть. Мне нужно было тело, которое никто никогда не сможет повалить на землю. Тело, которое сможет удержать отдачу и не дрогнуть. В тире я и познакомилась с Валерой Гибновым. Ему было тридцать четыре, только вышел после пяти лет за разбой. Высокий, жилистый, с холодными глазами и татуировками
на костяшках. Он долго смотрел, как я стреляю, а потом подошёл и сказал: Геля, ты теперь другая. Совсем другая. Я ответила, не отрывая глаз от мишени: Я теперь никакая. Мы начали тренироваться вместе. Он учил меня бить в горло, выкручивать руку, держать нож обратным хватом и читать людей по микро движениям глаз и паузам в разговоре. Я училась быстро. Очень быстро. Злость и пустота внутри оказались лучшим топливом. Секс между нами случился впервые через месяц после знакомства - жёстко, почти без слов, в его старой девятке на пустыре за тиром. Я сама сорвала с него куртку, села сверху и двигалась так, будто пыталась через боль и ярость почувствовать хоть что-то живое. Он не нежничал. Вцепился мне в бёдра так сильно, что остались синяки, входил глубоко и резко, а я кусала его за плечо, чтобы не закричать. Это не было любовью. Это была разрядка. Жестокая, животная необходимость напомнить себе, что я ещё могу что-то чувствовать, кроме бесконечной, ледяной пустоты. Когда всё закончилось, я просто откинулась на сиденье, тяжело дыша, и впервые за долгое время не почувствовала желания сразу умереть. После этого мы стали спать вместе регулярно. Всегда грубо, всегда без лишних слов и обещаний. Для меня это было лекарством. На несколько минут я переставала быть матерью, убившей своего ребёнка. Становилась просто телом, которое хочет и может брать. Тем временем вокруг Валеры постепенно собралась небольшая группа, четверо-пятеро пацанов, которым можно было хотя бы частично доверять. Так родился "7 квартал централа" - скромное, но уже заметное объединение, которое начало потихоньку брать под себя ларьки, мелкие перевозки и тех, кто раньше платил другим. Я не лезла на передний план. Считала деньги, придумывала схемы, договаривалась с нужными людьми и следила, чтобы всё было чисто. Валера и пацаны держали дисциплину. Я же училась главному - выживать в новом мире, где слабость убивала быстрее пули. А по ночам, когда Валера засыпал рядом, тяжело дыша после очередного жёсткого полового акта, я лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок. В голове всё так же тихо звучал голос: Ты убила своего ребёнка. И запах пороха после тира смешивался с запахом пота и секса - единственное, что хоть немного заглушало запах гари из того проклятого лагеря.
на костяшках. Он долго смотрел, как я стреляю, а потом подошёл и сказал: Геля, ты теперь другая. Совсем другая. Я ответила, не отрывая глаз от мишени: Я теперь никакая. Мы начали тренироваться вместе. Он учил меня бить в горло, выкручивать руку, держать нож обратным хватом и читать людей по микро движениям глаз и паузам в разговоре. Я училась быстро. Очень быстро. Злость и пустота внутри оказались лучшим топливом. Секс между нами случился впервые через месяц после знакомства - жёстко, почти без слов, в его старой девятке на пустыре за тиром. Я сама сорвала с него куртку, села сверху и двигалась так, будто пыталась через боль и ярость почувствовать хоть что-то живое. Он не нежничал. Вцепился мне в бёдра так сильно, что остались синяки, входил глубоко и резко, а я кусала его за плечо, чтобы не закричать. Это не было любовью. Это была разрядка. Жестокая, животная необходимость напомнить себе, что я ещё могу что-то чувствовать, кроме бесконечной, ледяной пустоты. Когда всё закончилось, я просто откинулась на сиденье, тяжело дыша, и впервые за долгое время не почувствовала желания сразу умереть. После этого мы стали спать вместе регулярно. Всегда грубо, всегда без лишних слов и обещаний. Для меня это было лекарством. На несколько минут я переставала быть матерью, убившей своего ребёнка. Становилась просто телом, которое хочет и может брать. Тем временем вокруг Валеры постепенно собралась небольшая группа, четверо-пятеро пацанов, которым можно было хотя бы частично доверять. Так родился "7 квартал централа" - скромное, но уже заметное объединение, которое начало потихоньку брать под себя ларьки, мелкие перевозки и тех, кто раньше платил другим. Я не лезла на передний план. Считала деньги, придумывала схемы, договаривалась с нужными людьми и следила, чтобы всё было чисто. Валера и пацаны держали дисциплину. Я же училась главному - выживать в новом мире, где слабость убивала быстрее пули. А по ночам, когда Валера засыпал рядом, тяжело дыша после очередного жёсткого полового акта, я лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок. В голове всё так же тихо звучал голос: Ты убила своего ребёнка. И запах пороха после тира смешивался с запахом пота и секса - единственное, что хоть немного заглушало запах гари из того проклятого лагеря.Глава 4. Гаражи, кровь и семь месяцев в клетке
Время шло, и мы уже работали уверенно и жёстко. Брали своё с ларьков, мелких перевозок и тех, кто раньше платил другим бригадам. Я оставалась в тени: считала деньги, придумывала схемы, договаривалась с нужными людьми и следила, чтобы всё проходило максимально чисто. Валера и пацаны держали дисциплину на улице. Крови старались избегать, но иногда без неё не обходилось. Всё рухнуло в ночь на 12 ноября. Мы приехали за долгом к одному коммерсанту, который уже месяц тянул с выплатой. Вместо того чтобы отдать деньги по-хорошему, он оказался не один, с ним были двое крепких парней. Разговор быстро перешёл в драку. В тесном гараже всё произошло молниеносно. Кто-то выхватил нож. Через несколько секунд один из парней лежал на бетонном полу с перерезанным горлом, хрипя и заливая кровью всё вокруг. Второй попытался бежать, я поняла, что если он уйдёт - нас быстро схватят.. Не долго раздумывая, я выхватила из-за пазухи свой макаров, и дрожащими руками сделала точный выстрел в ногу. Парни его догнали и забили до бессознательного состояния. Мы пытались заметать следы, но было уже поздно. Кто-то из соседних гаражей услышал шум и вызвал полицию. Парней взяли всех почти сразу - Валеру, Серёгу "Быка", Кольку "Рыжего" и остальных. Их повязали на выезде из гаражного массива. Я в тот момент находилась в другой машине, в паре кварталов оттуда. Когда по рации вместо "всё чисто" пришло короткое и злое "мусора, валим", я поняла: это конец. Я не стала ехать к ним. Развернула машину и спокойно ушла дворами. Бросила автомобиль в соседнем дворе, сорвала с себя куртку, накинула капюшон и растворилась в ночи. Телефон выбросила в первый попавшийся люк. Следующие две недели я жила как крыса, снимала 
койко-место в дешёвой общаге под чужим именем, почти не выходила на улицу и платила только наличкой. Парни меня не сдали, ни один. Даже Валера, которому светило очень серьёзное наказание, молчал. Но меня всё равно нашли. Не полиция - люди убитого. Они вышли на меня через общих знакомых и сдали ментам сами, красиво оформив меня как организатора всего. Следствие пыталось пришить мне и организацию преступного сообщества, и соучастие в убийстве. Семь месяцев я провела в СИЗО. Это были семь месяцев ада. Тесная камера, постоянная вонь от параши, холодные стены, свет, который никогда не выключали. Я почти не разговаривала. Слушала, запоминала, училась держать лицо так, чтобы даже взгляд ничего не выдавал. По ночам, когда сокамерницы засыпали, я лежала на верхней шконке и снова видела перед глазами обгоревшего Димку, его маленький браслетик и кусок футболки с Человеком-пауком. Иногда кусала себе руку до крови, лишь бы не закричать. Следствие давило сильно. Пытались выбить показания, подсовывали свидетелей, обещали смягчить, если я начну давать инфу на всех. Я молчала. Семь месяцев меня возили на допросы, устраивали очные ставки, трясли старыми связями. Но доказательств моей прямой вины не было. Никто не видел меня в том гараже в момент убийства. Отпечатков моих там не нашли. Записи с камер тоже не подтверждали моего участия в самой драке. В итоге судья признал доказательную базу недостаточной. По ключевым статьям меня оправдали за недоказанностью. По мелким эпизодам дали условный срок, который сразу же поглотился временем, проведённым в СИЗО. Я вышла на свободу другим человеком, ещё более холодной, ещё более молчаливой, и гораздо более опасной. Парни продолжали сидеть. Валера передал через адвоката короткую записку: Держись. Мы выйдем и продолжим. Я сожгла записку и ответила через того же адвоката всего двумя словами: Не нужно. Я уже понимала, что по-старому работать больше нельзя. Слишком много крови, слишком много внимания. Нужно было либо исчезнуть совсем, либо подниматься на уровень, где такие ошибки уже не совершают. Я выбрала второе. Только теперь я собиралась играть совсем по другим правилам.
койко-место в дешёвой общаге под чужим именем, почти не выходила на улицу и платила только наличкой. Парни меня не сдали, ни один. Даже Валера, которому светило очень серьёзное наказание, молчал. Но меня всё равно нашли. Не полиция - люди убитого. Они вышли на меня через общих знакомых и сдали ментам сами, красиво оформив меня как организатора всего. Следствие пыталось пришить мне и организацию преступного сообщества, и соучастие в убийстве. Семь месяцев я провела в СИЗО. Это были семь месяцев ада. Тесная камера, постоянная вонь от параши, холодные стены, свет, который никогда не выключали. Я почти не разговаривала. Слушала, запоминала, училась держать лицо так, чтобы даже взгляд ничего не выдавал. По ночам, когда сокамерницы засыпали, я лежала на верхней шконке и снова видела перед глазами обгоревшего Димку, его маленький браслетик и кусок футболки с Человеком-пауком. Иногда кусала себе руку до крови, лишь бы не закричать. Следствие давило сильно. Пытались выбить показания, подсовывали свидетелей, обещали смягчить, если я начну давать инфу на всех. Я молчала. Семь месяцев меня возили на допросы, устраивали очные ставки, трясли старыми связями. Но доказательств моей прямой вины не было. Никто не видел меня в том гараже в момент убийства. Отпечатков моих там не нашли. Записи с камер тоже не подтверждали моего участия в самой драке. В итоге судья признал доказательную базу недостаточной. По ключевым статьям меня оправдали за недоказанностью. По мелким эпизодам дали условный срок, который сразу же поглотился временем, проведённым в СИЗО. Я вышла на свободу другим человеком, ещё более холодной, ещё более молчаливой, и гораздо более опасной. Парни продолжали сидеть. Валера передал через адвоката короткую записку: Держись. Мы выйдем и продолжим. Я сожгла записку и ответила через того же адвоката всего двумя словами: Не нужно. Я уже понимала, что по-старому работать больше нельзя. Слишком много крови, слишком много внимания. Нужно было либо исчезнуть совсем, либо подниматься на уровень, где такие ошибки уже не совершают. Я выбрала второе. Только теперь я собиралась играть совсем по другим правилам.Глава 5. Когда встречаются два ножа
В том же году, вскоре после того, как я вышла из СИЗО, наши пути пересеклись с Сергеем Мельниковым. Ему было сорок. Высокий, с коротким седеющим ёжиком и тяжёлым, цепким взглядом человека, который всю жизнь допрашивал других. Бывший оперативник ФСБ, а на тот момент начальник одного из ключевых управлений областного МВД. При его появлении даже те, кто официально считался неприкасаемыми, невольно выпрямляли спину. Я вышла на него через старые связи. Пришла не с пустыми руками, я выложила имена, схемы, суммы, явки и всех, кто ещё оставался из 7 квартала централа. Говорила ровно, без дрожи. Торговалась жёстко: мне нужна была настоящая крыша и возможность больше не просыпаться от каждого шороха в подъезде. Он слушал молча, не перебивал, только смотрел так, будто уже давно меня насквозь видел. Сначала всё было только делом. Потом ужин в закрытом ресторане на верхнем этаже, где окна выходили на тёмную Волгу. Потом ночь в его большом доме. Секс получился жёстким, молчаливым, почти злым. Ни нежности, ни лишних слов. Мы оба брали то, что нам было нужно. После он долго курил у окна, а я лежала в его постели и чувствовала, как внутри что-то снова продаётся за кусок спокойствия. Через несколько месяцев он сказал: Выходи за меня. Я спросила зачем, и он ответил прямо: Ты мне нужна такая, какая есть. Со всем своим дерьмом. С лагерем, с гаражами, с мёртвым ребёнком и с кровью, не надо играть в чистюлю. Я долго молчала, но всё же тихонько ответила: Я беру только тех, кто не предаёт. Если хоть раз почувствую ложь - убью сама. Без суда и следствия. Он кивнул, словно мы заключили обычный деловой договор. Поженились тихо, почти тайно, в маленьком ЗАГСе. Без платья, без гостей, без фотографий. А потом началась долгая, грязная работа по очистке моего прошлого. Это был почти целый год жизни на тонком льду. Каждый месяц я ждала, что всё рухнет. Что кто-то из старых пацанов заговорит, что всплывёт запись с камеры, что меня снова затянут в СИЗО. Сергей работал методично и безжалостно. Главное гаражное дело разбирали по косточкам. Двух ключевых свидетелей убрали из материалов. Один вдруг вспомнил, что в тот вечер нажрался до беспамятства и ничего толком не видел b его показания переписали заново. Второй просто исчез из города: собрал вещи и уехал якобы к родственникам на Дальний Восток. Официально - смена места жительства по семейным обстоятельствам. Протоколы осмотра места происшествия правили несколько раз. Экспертизы по ножу и огнестрелу подкорректировали так, чтобы я нигде не фигурировала как участница. Записи с камер в гаражном массиве случайно оказались повреждены - то ли техника подвела, то ли кто-то помог. Мой статус из возможной соучастницы плавно опустили до обычного свидетеля, который ничего не знал о планах остальных. Но полностью вычистить следы не получилось. Слишком многие меня запомнили по Централу. Слишком много оперативных сводок уже лежало в разных кабинетах. Сергей однажды ночью, когда я ещё лежала голая и тяжело дышала после него, провёл пальцем по моему боку и сказал спокойно: Полную чистоту мы не потянем. Это привлечёт слишком много внимания и будет стоить огромных денег. Мы убрали самое острое, а именно прямую связь с трупом и организацию. Но кое-что оставим. Старые сводки, твоё имя в материалах по 7 кварталу, отметка о СИЗО. Пару крючков в теле, чтобы ты никогда не забывала, кому обязана. И чтобы я всегда мог тебя остановить, если решишь взлететь слишком высоко. Я лежала молча и смотрела в потолок. В те ночи мне было особенно страшно. Я просыпалась в холодом поту, чувствуя, что меня вот-вот снова посадят, и тогда уже никто не вытащит. Иногда я выходила на балкон, курила и думала: а стоит ли оно того? Не проще ли было остаться в той общаге и тихо сдохнуть? Когда старый губернатор неожиданно ушёл в Москву, на его место поставили молодого и амбициозного Артёма Константиновича Брекоткина. Ему было всего тридцать восемь. Он пришёл со своей командой, такими же молодыми, жёсткими и голодными, как он сам. Брекоткин открыто говорил, что хочет обновления, что старые кадры засиделись и заросли коррупцией. Он специально собирал вокруг себя молодых, не повязанных с прежней элитой людей. Таких, у кого нет старых долгов и кому нечего терять. Сергей начал медленно выводить меня в этот новый круг. Сначала я работала в тени - собирала информацию, сидела молчаливой тенью на совещаниях, подсказывала. Брекоткин сначала смотрел на меня с лёгким прищуром. Молодой замужней женщине с сомнительным прошлым было сложно вписаться. Но Сергей лично поручился за меня, а Брекоткин ценил Мельникова. Постепенно он начал относиться ко мне нормально, жёстко, но без лишних вопросов. Ему нравилась моя молчаливость, то, как я быстро схватывала суть и как 
не боялась говорить неприятные вещи. У тебя холодные глаза, - сказал он мне однажды после длинного совещания. Это хорошо. Значит, не размажешься. Проверки стали самым тяжёлым этапом. Комиссия по этике, глубокая проверка ФСБ, полиграф. На полиграфе меня дважды чуть не завалили. Сергей заранее узнал примерный список вопросов и несколько недель каждую ночь готовил меня. Мы отрабатывали ответы до дрожи. На самые опасные темы я отвечала правду, но размыто и спокойно: В молодости попадала в плохую компанию… были неприятные истории… в тяжких преступлениях не участвовала. Голос ровный. Пульс держался. Полиграф проглотил. ФСБ проверяло только ту версию, которую мы им подсунули. Остальное лежало под слоем нужных звонков, потерянных папок и молчания тех, кого заставили молчать. Так я начала подниматься. Не рывком, не красиво. Медленно, тяжело, через постоянный страх и ощущение, что за спиной всегда висит топор. Сначала меня взяли обычным помощником секретаря правительства области. Сидела в маленьком кабинете, разбирала горы бумаг, готовила протоколы совещаний, фильтровала жалобы и предложения, которые шли потоком. Работа была нудной, но я впитывала информацию как губка: кто реально рулит, где деньги, кто с кем в ссоре и кто кому должен. Брекоткин меня в упор не видел, для него я была просто одной из новых тёмных лошадок Мельникова. Спустя время меня перевели на должность секретаря комитета по социальной политике. Теперь уже приходилось самой собирать материалы для докладов губернатору, вести приём граждан, общаться с министрами и их замами. Появилась первая настоящая нагрузка и первые мелкие ошибки. Один раз завалила сводку по здравоохранению, цифры не сошлись. Другой раз на приёме слишком прямо ответила на жалобу влиятельного человека. Брекоткин ничего не говорил напрямую, но я чувствовала, как за мной присматривают внимательнее. Я вкалывала без выходных и праздников. Приходила раньше всех и уходила позже. Постепенно начала понимать, как работает эта кухня изнутри. Через полтора года Сергей сумел протолкнуть меня на должность руководителя аппарата у одного из заместителей губернатора по внутренней политике. Теперь уже я сама распределяла задачи, готовила аналитику, организовывала выезды в районы и иногда сопровождала Брекоткина. Он стал замечать меня чаще. Иногда ловил взгляд на совещаниях, иногда задавал неожиданные вопросы, проверяя реакцию. Я знала, что меня продолжают пробивать по всем каналам. Шла я медленно и осторожно. Не лезла вперёд, не устраивала инициатив, не заводила лишних друзей. Просто делала свою работу качественно и держала язык за зубами. Ни крупных провалов, ни громких успехов, ровная, надёжная линия. Именно это, похоже, в итоге и сыграло свою роль. Прошло уже значительное время, как я впервые появилась в команде. Брекоткин принял решение, он вызвал меня к себе поздно вечером, когда в приёмной уже никого не было. Долго смотрел через стол, будто взвешивал в последний раз. Говорил спокойно и прямо: за это время он успел меня хорошо изучить. Видел, как я работаю, как молчу, когда нужно, как не тащу за собой старые связи и не лезу в чужие игры. Отметил, что косяки были, но мелкие и я их быстро закрывала. Главное, что я не врала ему даже тогда, когда могла выкрутиться красиво. Брекоткин сказал, что долго сомневался из-за моего прошлого, но работа перекрыла все вопросы. Он назначил меня врио заместителя губернатора по социальным вопросам. Пока на испытательный срок - полгода. Если не облажаюсь, утвердит окончательно. Назначение прошло тихо, без торжественных речей и поздравлений в коридорах. Просто вышел указ, и на следующий день я уже сидела в новом кабинете на втором этаже. С тяжёлой папкой входящих документов и пониманием, что теперь отступать некуда. А по ночам, когда Сергей засыпал рядом, я всё так же лежала с открытыми глазами и слышала внутри тихий, усталый голос: Ты убила своего ребёнка. И теперь пытаешься спрятаться за чужими кабинетами и чужой фамилией.Глава 6. Кабинет с видом на башню
Мне двадцать шесть лет. Я - Мельникова Ангелина Михайловна, заместитель губернатора Нижегородской области по внутренней политике и связям с муниципалитетами. Назначили меня всего пару месяцев назад. Когда я впервые вошла в этот кабинет на втором этаже, открыла окно и увидела город внизу, внутри не было ни радости, ни торжества. Только тяжёлая, холодная усталость. Многие в администрации до сих пор морщатся, когда слышат мой возраст. Двадцать шесть это вызывающе молодо для такой должности. За спиной шепчутся, бросают косые взгляды в коридорах. Но открыто никто не возражает. Брекоткин любит молодых и голодных, а за мной стоит Мельников. Пока этого достаточно. Я не чувствую себя сильной. И уж точно не всемогущей. Каждый день я хожу на совещания, принимаю решения, жёстко обрываю тех, кто пытается юлить или тянуть время. Смотрю людям в глаза так, что они быстро отводят взгляд. Но по ночам я по-прежнему просыпаюсь от запаха горелого пластика и обугленной детской кожи. Достаю из нижнего ящика стола маленький обгоревший лоскуток от футболки с Человеком-пауком, провожу по нему пальцами и сижу в темноте до утра. В такие моменты весь этот кабинет, дорогой костюм и печать на документах кажутся дешёвой бутафорией. У меня до сих пор нет настоящей безопасности. Сергей держит меня на коротком поводке, те самые крючки, которые мы оставили в прошлом, никуда не делись. Брекоткин не дурак, он наверняка чувствует, что со мной что-то нечисто, хотя прямо ничего не говорит. А относительно недавно под меня начали копать два опера, Громов и Ворошилов. Рыли серьёзно, поднимали старые дела, ездили по свидетелям, запрашивали архивы. Я ходила и каждую секунду ждала, что за мной придут. Ворошилова убили при исполнении - обычная бандитская разборка, даже не
связанная со мной. Просто не повезло человеку. После его смерти Громов резко сбавил обороты. Один он не потянул. Но я до сих пор боюсь. Боюсь, что в какой-то момент он снова возьмётся за старое, найдёт то, что мы не успели зачистить, и тогда всё рухнет. Меня снимут с должности, а возможно, и посадят по-новой. И на этот раз Сергей уже не станет так сильно стараться. Я не всемогущая женщина у власти. Я - мать, которая сама отправила своего ребёнка на смерть. Я - жена бандита, которая когда-то стреляла в гараже. Я - человек с очень тёмным прошлым, который сумел забраться неожиданно высоко. И чем выше я поднимаюсь, тем страшнее становится падать. Те, кто помнит меня по старым временам, до сих пор здороваются первыми и сразу опускают глаза. Они чувствуют во мне что-то неправильное. А я чувствую только пустоту. Я научилась улыбаться нужным людям, научилась принимать решения, от которых зависят чужие жизни и карьеры. Но внутри я всё та же девятилетняя девчонка в пижаме, стоящая босиком у подъезда и смотрящая на лужу крови на асфальте. И та же женщина, которая опознавала своего сына по маленькой родинке над верхней губой. Иногда, когда я остаюсь одна в кабинете и смотрю на город, мне хочется просто встать и уйти. Вернуться в ту однушку на окраине, варить макароны с томатной пастой и больше ни за что не отвечать. Но я не ухожу. Потому что слабых в этом мире либо жалеют, либо добивают. А я уже давно решила, что меня больше никто не пожалеет. И всё равно по ночам, когда Сергей спит рядом, я лежу с открытыми глазами и тихо думаю: сколько ещё я смогу так жить? И что будет, когда наконец всё закончится.
связанная со мной. Просто не повезло человеку. После его смерти Громов резко сбавил обороты. Один он не потянул. Но я до сих пор боюсь. Боюсь, что в какой-то момент он снова возьмётся за старое, найдёт то, что мы не успели зачистить, и тогда всё рухнет. Меня снимут с должности, а возможно, и посадят по-новой. И на этот раз Сергей уже не станет так сильно стараться. Я не всемогущая женщина у власти. Я - мать, которая сама отправила своего ребёнка на смерть. Я - жена бандита, которая когда-то стреляла в гараже. Я - человек с очень тёмным прошлым, который сумел забраться неожиданно высоко. И чем выше я поднимаюсь, тем страшнее становится падать. Те, кто помнит меня по старым временам, до сих пор здороваются первыми и сразу опускают глаза. Они чувствуют во мне что-то неправильное. А я чувствую только пустоту. Я научилась улыбаться нужным людям, научилась принимать решения, от которых зависят чужие жизни и карьеры. Но внутри я всё та же девятилетняя девчонка в пижаме, стоящая босиком у подъезда и смотрящая на лужу крови на асфальте. И та же женщина, которая опознавала своего сына по маленькой родинке над верхней губой. Иногда, когда я остаюсь одна в кабинете и смотрю на город, мне хочется просто встать и уйти. Вернуться в ту однушку на окраине, варить макароны с томатной пастой и больше ни за что не отвечать. Но я не ухожу. Потому что слабых в этом мире либо жалеют, либо добивают. А я уже давно решила, что меня больше никто не пожалеет. И всё равно по ночам, когда Сергей спит рядом, я лежу с открытыми глазами и тихо думаю: сколько ещё я смогу так жить? И что будет, когда наконец всё закончится.Мой персонаж никогда не пойдёт на употребление наркотиков и никогда не предаст близких людей. Даже если это сильно облегчит жизнь или поможет в карьере. Она уже потеряла всё, что можно было потерять. Больше не будет травить себя никакой дрянью и не собирается продавать тело за новые ступеньки т.к уже находится на самой высшей. Максимум это холодно использовать свою внешность и женскую силу, чтобы манипулировать нужными людьми. Не больше.
Последнее редактирование:
