lekys
Motion+
- Сообщения
- 34
- Реакции
- 14
Дворы, хрущёвки. Железобетон.
Я родился 26 июля 1999 года в Нижнем, в районе, где люди не гуляют по проспектам, а выживают между гаражами и облезлыми пятиэтажками. Южный. Здесь пахнет ржавым металлом, мазутом, дешёвыми сигаретами. Через стены, в этой дешевой хрущевке слышно, как сосед бьёт жену, а через три подъезда - как шпана забивает друг друга.
Отец, Роман Николаевич, носил полицейскую форму. Прошёл советскую школу - без показухи, только работа. Я запомнил его руки - крупные, с въевшейся графитовой смазкой. Он редко повышал голос. Если говорил «нет» - железобетонно. Мать, Елена Витальевна, была тихой, но с внутренним стержнем, перед которым гнулись даже его коллеги. Она не спорила, когда он кипел - ждала, молча, а потом договаривалась. Он это ценил. При его вспыльчивости рядом с ней он никогда не переходил грань.
В детстве я не понимал, почему другие играют в футбол, а отец таскает меня на стрельбище. Учил разбирать табельное оружие. Говорил просто:
Первая драка в одиннадцать лет - за слово про мать. Пришёл с разбитой мордой, сопли, слёзы. Отец не стал жалеть. Молча надел куртку, вывел на улицу, привёл в секцию самбо. Сказал тренеру:
Тогда я ничерта не понял, это больше на стеб было похоже. Теперь же - понимаю: он хотел, чтобы я не просто давал отпор, а выигрывал с преимуществом. Самбо научило чувствовать противника, его слабости, страх. И главное: никогда не нападать первым. Но если напали - добивать, чтобы не встал. В школе я был способным, но замкнутым. Одноклассники побаивались - знали: если Морозов встал, это надолго. Но силой ради забавы не пользовался. Только когда видел несправедливость. Тогда я ещё верил, что справедливость - это то, что написано в уставах. Что отцовские погоны - броня от любой грязи. Я не знал, как быстро эта броня треснет.
У того, кто учил, сегодня - последний урок.
2017 год. Вместо выпускного я сидел в онкологии и смотрел, как человек, казавшийся непобедимым, превращается в тень. Рак мозга. Опухоль, которую не берут ни погоны, ни звания, ни заслуги. Я впервые увидел отца растерянным - он сидел на кухне, сжимая кружку с остывшим чаем, и молчал. Потом сказал, не оборачиваясь:
Я хотел сказать, что ничего не случится. Комок в горле не дал выдавить ни звука. Я просто кивнул... Месяцы, которые хочется выжечь: процедуры, беспомощность, запах больничных коридоров. Отец уходил не под пулями - медленно, унизительно, в постели, где не властен даже над своим телом. Врачи разводили руками. Связи, которые он собирал всю жизнь, отказывали в препаратах:
Я впервые понял: государство, которому он отдал 25 лет, не помнит о нём. Система перемалывает и выплёвывает.
Отец умер в октябре. На похоронах были бывшие коллеги - солидные мужчины в строгих костюмах, которые говорили правильные слова и смотрели сквозь меня. Я стоял у могилы и чувствовал не только горе. Холодную, рациональную ярость. И дал себе слово:
Мать переехала в Симферополь к сестре. Я остался в Нижнем. И уже знал: после техникума - армия.
Ковёр, улица - немного крови.
Восемнадцать, я - КМС по боевому самбо, вес под девяносто, внутри ледяной комок. После смерти отца наша жизнь подкосилась в эмоциональном плане. Я про то, что первые годы - в семье была пустота. Мы конечно улыбались, НО - каждый раз вспоминали отца. И лишь спустя приличное время смогли ПОЛНОЦЕННО принять произошедшее.
В военное училище дороги не было - ни связей, ни меценатов. Те, кто обедал с отцом, растворились, когда появилась опухоль.
Улица научила остальному. Однажды старшие пацаны попытались отжать у пацана из соседнего подъезда мопед. Я встал между ними. Молча. Их было трое. Я дрогнул внутри - не потому, что боялся проиграть, а потому, что понял: если отступлю, внутренний стержень сломается. Дрались недолго. Я получил по рёбрам, ногам, лицу. Двое из них тоже - нос в крови, без зуба. Неравный бой, который я достойно проиграл. После этого меня перестали трогать. Я понял: иногда достаточно показать, что ты готов идти до конца. Не кричать, не угрожать - просто стоять и смотреть так, чтобы противник чувствовал: ты не отступишь.
Крым. Армия.
68-й отдельный морской инженерный полк КЧФ, 2018 год. Срочка. Для многих - ссылка, для меня - проверка. Армия - это не только уставы. Это система, где каждый знает цену каждому. И где есть место для тех, кто умеет договариваться. Сначала я был просто исполнительным - крепкий, молчаливый, надёжный. Но через полгода увидел то, что заставило пересмотреть «справедливость». Старшину роты видел, прапорщика с вечно помятым лицом, что «пилил» стройматериалы. Молодые офицеры смотрели сквозь пальцы - сами в доле. Тех, кто возражал, отправляли в гиблые командировки. Двое пацанов из моего взвода попытались сдать на сторону кабель. Их поймали. По уставу - трибунал. Я пришёл к старшине:
Он усмехнулся, но дал добро. Я не стал их сдавать. Вместо этого я "слегка присвоил" точку сбыта себе и поделил с прапорщиком - отдал ему почти 70%. В ту ночь вытащили 300 метров кабеля КГВВ. Старшина оценил его на славянке в 45 копеек за кило, хотя чистая медь тянула на полтос. Я не стал спорить о пяти копейках. Вместо этого попросил показать, как оформляется усушка. Он показал.
За следующую неделю я понял: списывать можно не только кабель, но и ГСМ, и цемент, который никто не считает, если идёт дождь. Система прогнила настолько, что честность в ней - роскошь, ведущая к тому же, к чему привела честность отца.
Год срочки пролетел. Я получил приглашение на контракт. Остался. Ещё год - уже комотделения. Должность дала возможность видеть, кто и сколько списывает. Не просто наблюдать, а участвовать.
Пора бы начать.
В 2022-м я вернулся в область. Старый комбат и военком помогли с переводом в комендатуру Нижегородского гарнизона - формально по семейным обстоятельствам, реально чтобы занять место, где смогу применить всё, чему научился. К тому времени я уже старшина. Чин невысокий, но положение каждый создаёт сам.
Случай был, один, когда схема не сработала.. Дала сбой.
Молодой контрактник Коля Авдеев прислал фото: жена рожает в ОДКБ, а ему не дают увольнительную, потому что начальник склада требует взятку за подпись в обходном. Пару тысяч. Смешная сумма. У Авдеева их не было. Я подошёл к майору Зуеву, попросил подписать без денег. Он послал меня. Тогда я, недолго думая, организовал «исчезновение» его личной бетономешалки - электрической, на 250 литров, которую он хранил в ангаре части. Утром Зуев сам нашёл меня, молча подписал обходной. А я «нашёл» мешалку на стоянке разбитой техники. Думаете, всё улеглось? Нет. Зуев точил на меня зуб три месяца. Написал рапорт на имя комбата - якобы я «создаю условия для вымогательства». Комбат вызвал к себе, устроил разнос.
Я отмолчался. Рапорт Зуева положили под сукно - у комбата были свои резоны меня не трогать, потому что я закрывал его тылы по горючке. Но осадочек остался. С тех пор я понял: даже мелкий косяк может всплыть, если заденет чьё-то самолюбие.
Военная ипотека позволила купить квартиру в Лыткарино - маленькую, но свою. Привёз туда мать. Она почти не говорила о прошлом. Просто ставила ужин на стол и смотрела с той же смесью любви и тревоги, что когда-то на отца.
В 2024 году меня перевели в 48-й гвардейский авиационный полк - замкомвзвода. Я стал тем, кого называют «хозяйственником». Не строевым, не боевым - а человеком, который решает вопросы. Командиры менялись, а я оставался. Потому что знал, где лежат запчасти, у кого перекинуть солярку, как списать неликвид.
Был у меня водитель-механик Сашок - золотые руки, но вечно пьющий. Поставили на «губу» за пьянку в наряде. Бытовуха. Но без него техника вставала. Я подошёл к зампотылу:
Зампотыл демонстративно подумал - кивнул. Сашка выпустили через три дня. Я получил ещё одного должника. Запчасти «нашлись» на складе списанного неликвида. Техника встала на колёса. Комбат объявил мне благодарность.
Та самая проверка - без сказок.
Ноябрь. За неделю до выезда на полигон пришла новость: внеплановая проверка финансово-хозяйственной деятельности. Без предупреждения, с правом осмотра складов, техники и документации. В полку это всегда означало: кто-то наверху решил навести порядок. Под удар попадал мой непосредственный начальник - замкомандира по тылу, подполковник Покровский. Но если валится верх - под ним заваливают всех. Два дня до проверки. За ночь мы перепрятали то, что можно - два ящика запчастей в гаражный кооператив за забором. Ключи от бокса были у Сашка, которого я вытащил с губы. Я засел в канцелярии с двух ночи, поднял путевые листы за три месяца. Норматив брал по максимуму, разница шла в «общак». Подогнал акты ГСМ под холостые прогревы - формально законно, фактически прикрывало недостачу.
У меня в подсобке лежало четыре комплекта формы ВКПО - для своих перед полигоном. Убирать было некуда. Пошёл к Покровскому прямо:
Покровский минуту смотрел. Потом кивнул. Он понимал: если меня вскроют - следующим будет он. Четыре комплекта стали «испорченными при хранении».
День икс.
Приехали три «чемоданчика» из финуправления - молодые, въедливые, с блокнотами. Ходили по складам, сверяли номера. Я сопровождал, отвечал чётко. Один полез в подсобку, спросил про форму. Я выложил бумаги с подписью Покровского. Он кивнул.Самое напряжённое - когда попросили показать технику. В боксе стояли три тягача, два грузовика. Всё на ходу, чистое. Проверяющие заглянули под капот. На двух машинах стояли генераторы, числившиеся списанными, но рабочие. Номера были перебиты старые - моя инициатива. Проверяющий ткнул пальцем в один: «А этот агрегат откуда?» Я ответил:
Он полистал бумаги - в них всё было гладко. Не стал лезть глубже. Потому что для него это была рядовая проверка, а не охота на ведьм.
Акт подписали с замечанием. Одним. По ГСМ нашли расхождение в 12 литров - мелочь, которую я проглядел в суете.
- написали в акте. Формально - не страшно. Фактически - след. Проверяющие уехали.
Через два дня Покровский вызвал меня, закрыл дверь:
Сослуживцы узнали. Жали руку, хлопали по плечу. Старый прапорщик Фондутов сказал:
Для меня это было важнее похвал Покровского. Потому что в этой системе уважение - единственная валюта, которую не крадут.
Грань. И те, кто не молчат.
Всё это не ради денег. Квартира есть. Машины не гоняю. Это инструмент управления. Контролирую ресурс - контролирую людей. А контролирую людей - меня не сделают беспомощным.
Но не все молчат. В любом коллективе есть крысы.
Полгода назад я вычислил ефрейтора Бойко. Он строчил анонимки в военную прокуратуру - про «закрученные гайки», про «неучтённое ГСМ», про «старшину-барыгу». Донос был слепой, без конкретики - но мог инициировать проверку. Я узнал через своего человека в канцелярии. Бойко - тихий, неприметный, вечно с блокнотиком. Завистливый. Не брал взяток, не подписывал мутных накладных. Я вызвал его в каптёрку. Со свидетелями из "узкого круга моих подчиненных". Разговор был короткий.Я ожидал очередной анонимки на своё имя - но на удивление ничего не происходило. Через месяц Бойко переведется в другое место, поскольку тут - он уже не смог бы спокойно работать, наверное..
А где грань? Отвечу прямо.
Представь: завтра ко мне приходит молодой офицер - фанатик устава, из элитной части, где не знают, что такое «списать кабель». Он находит доказательства. Не косвенные, а прямые: акты, подписи, мои должники, готовые дать показания за «особые условия». Он смотрит на меня чистыми глазами и говорит: «Старшина, вы арестованы».
Убью ли я его? Нет. Пока нет. Я найму адвоката, заплачу экспертам, замну дело через знакомство с кем-то из его начальников - они все в системе, у всех скелеты. Он станет изгоем, его переведут в глушь, он сопьётся или уволится. Я не буду пачкать руки. Потому что убийство - это грань, после которой я перестану быть «хозяйственником» и стану просто бандитом. И меня начнут искать уже не по статье о злоупотреблении, а по 105-й.
Но если этот офицер не уйдёт сам? Если у него нет слабостей? Если его некуда перевести, потому что он чист? Тогда... я не знаю. Возможно, я задушу его подушкой в гараже. И буду смотреть в зеркало и не узнавать себя. Вот эта грань... И я готов её перейти...Шучу конечно.
Я пока по одну сторону этой грани, и думаю что перешагну её. По крайней мере - ТАК ЯВНО. Грань - на то и грань, чтобы не перешагивать её. Оставаться ДО неё..
Но иногда мне кажется, что она уже позади.
А по итогу - цель?
Последнее редактирование:
