lekys
Motion+
- Сообщения
- 30
- Реакции
- 14
Глава I. Дворы, хрущёвки. Железобетон.
Я родился 26 июля 99-ого года,у в районе, где люди не гуляют по проспектам, а выживают между гаражами и облезлыми пятиэтажками, выставляя меж друг другом какие-то мнимые рамки. Южный. Здесь всегда пахнет ржавым металлом, либо мазутом, либо дешёвыми сигаретами, которые курят мужики, возвращаясь с ГАЗа. А про жизнь? Ну какая жизнь в хрущевке? Жизнь в хрущёвке с тонкими стенами, это когда тебя и соседа отделяют стены, сквозь которые слышно, как он бьёт жену, а через три подъезда слышно как шпана забивает друг друга. Ну так, в общих чертах. Для всеобщего понимания.
Мой отец, Роман Николаевич, из тех, кто носил форму, полицейскую. Тогда это ещё что-то
Моя Мама, Елена Витальевна, доставшаяся ему с девичьей фамилией Ельчаина, была тихой, выдержанной, но с таким внутренним стержнем, что перед ним гнулись даже его коллеги.
Папа и мама стоили друг друга, не потому, что были идеальными. Нет. Потому, что каждый закрывал то, в чём другой был уязвим. Например:
Роман, был жёстким, иногда, но мама умела его остудить одним взглядом или фразой, сказанной вполголоса. Она не спорила, как большинство женщин в такие моменты, она ждала, молча, когда он сам остынет, и тогда договаривалась. Он это ценил. Очень ценил. Ведь при его вспыльчивости рядом с ней он никогда не переходил грань, о которой потом мог пожалеть. Мама. Она была мягкой, слишком доверчивой, особенно в бытовых вопросах. Отец брал на себя всё, что требовало жёсткости: разговоры с соседями, выбивание документов, защиту семьи от любого внешнего давления, даже потенциального. При нём никто не смел её тронуть или обидеть даже словом. Она знала, что за его спиной она словно за каменной.. Ну, вы поняли.
В детстве я не задумывался, почему другие мальчишки играют в футбол, а меня отец таскает с собой на стрельбище, говорит смотреть за опытными, за их движениями, причем и на личном примере. Даже учил меня разбирать табельное оружие. Он говорил просто:
Мой мир был железобетонным. Дворы, колодцы, где каждый знал твоё прозвище. Первая драка в одиннадцать лет. Забава. Не за игрушку, а за слово, брошенное в сторону матери. Я тогда не умел бить правильно, просто махал кулаками, пока меня не оторвали. Пришёл домой с разбитой мордой, сопли, слёзы, злость. Отец не стал жалеть. Он молча надел куртку, вывел меня на улицу, и мы пошли в секцию самбо.
Тогда ещё, я не знал, почему он сказал это. Теперь, я понимаю, возможно он хотел, чтобы я сам себя не занижал. А наоборот. Чтобы я не просто "давал отпор", а выигрывал с преимуществом. Kороче говоря с того дня, ковёр стал моей второй реальностью. Запах пота, жёсткие маты, гематомы, которые я перестал считать после первого месяца. Там я понял главное, что боль можно терпеть, если знаешь, зачем ты это делаешь Самбо научило меня не просто бить, а чувствовать противника, его слабости, его страх. Ах да, и ещё - никогда не нападать первым. Но если напали, надо добивать так, чтобы не встал. Хотя бы не сразу.
В школе я не был каким-то буйным, а наоборот - спокойным. Учителя считали меня "способным, но замкнутым", как и всех. Одноклассники побаивались, потому что знали: если Данил встал - это надолго. Но я никогда не пользовался силой ради забавы. Только когда видел несправедливость.
В те годы я ещё верил, что справедливость это то, что написано в уставах и законах. Что отец, его погоны, его принципы это броня, которая защищает от любой грязи.
Я не знал, как быстро эта броня треснет.
Глава II. У того кто учил, сегодня - последний урок.
2017 год. Мне восемнадцать, и я должен был чувствовать себя взрослым. Но вместо выпускного я сидел в онкологическом отделении и смотрел, как человек, который казался мне непобедимым, превращается в тень. Рак мозга. Опухоль, которую не берут ни погоны, ни звания, ни заслуги. Отец таял за полгода. Я помню, как в первый раз увидел его растерянным: он сидел на кухне, сжимая руками кружку с остывшим чаем, и молчал. Я никогда не видел его молчаливым. Он всегда знал, что сказать, как поступить, куда идти. А тут просто смотрел в окно на серые пятиэтажки и, кажется, впервые не понимал, что делать дальше.
Я хотел сказать, что ничего не случится, что мол, врачи вылечат, что он сильный, такой же сильный как и раньше.
Но ком.. Комок в горле не дал выдавить ни звука. Я ведь просто кивнул. А потом были месяцы, которые я хотел бы выжечь из памяти. Процедуры, беспомощность, вцепившийся запах больничных коридоров и тихий стон по ночам.
Я видел, как уходит отец - не по геройски, не под пулями, а медленно, унизительно, в постели, где он не был властен даже над своим телом.
Врачи безмолвно разводили руками. Связи, которые отец собирал всю жизнь, которые казалось бы могли ему помочь, хотя бы немного - в формальном тоне отказывали в дорогих препаратах. "Нет финансирования", "не положено"..
Я тогда впервые понял, что не то чтобы, государство, которому он отдал двадцать пять лет жизни, не помнит о нём. Даже его ЛОКАЛЬНАЯ система, где он был винтиком, перемалывает его и - выплёвывает.
Отец умер в октябре. Тихая, серая осень, когда даже воздух казался тяжелым. На похоронах было много его бывших коллег — солидные мужчины в строгих костюмах, которые говорили правильные слова и смотрели куда-то сквозь меня. Я стоял у свежей могилы и чувствовал не только горе. Я чувствовал ярость. Холодную, рациональную, которая поселилась где-то под рёбрами и больше не уходила. В тот вечер я дал себе слово:
Мать осталась одна. Она переехала в Симферополь, к сестре, чтобы не сидеть в опустевшей квартире, где всё напоминало об отце. Я остался в Нижнем, доучиваться.
И уже знал: после техникума - армия.
Глава III. Ковер, улица - немного крови.
Восемнадцать, почти девятнадцать лет, я кандидат в мастера спорта по боевому самбо, вес под девяносто килограммов, и внутри ледяной комок, который я называл спокойствием. Школу я закончил без особых проблем. Учителя ценили меня за дисциплину. Думал пойти в военное училище, но результатов как таковых в учебе не было - а меценатов в виде богатых родственников, или полезных связей - у меня не было. Они растворились в момент когда у отца появилась опухоль. А самбо к тому времени стало не просто спортом. Это был способ мышления. Тренер часто повторял:
Я научился читать соперника по движению плеч, по дыханию, по тому, как он ставит ногу. Ну почти, почти научился.. Если бы я прям "читал" их, то вряд ли с синяками под глазам зачастую с тренировки бы приходил. Этот, не всегда рабочий, но полезный навык позже стал моим главным оружием. Не кулаки - глаза.
Но были и другие уроки. Улица. Дворы Автозавода, где слово честь имело вес, только если ты мог его подтвердить силой, кулаком. Я никогда не искал драк, но и когда напрашивались на пробу - не отступал.
Однажды старшие пацаны попытались отжать у пацана из соседнего подъезда мопед просто так, потому что могли. Я встал между ними. Молча. Меня было трое. Хоть они и весили меньше меня - в глубине души я дрогнул. Не потому что был уверен в победе, а потому что понял, что если сейчас отступлю, этот внутренний стержень, который я перенял у отца, сломается навсегда.
Дрались недолго. Я получил по ребрам, ногам, лицу конечно же. Двое из них тоже не ушли без ран, у одного нос в крови, другой без зуба. Это был неравный бой, в котором я достойно проиграл. Л
После этого меня перестали трогать, и я понял ещё одну вещь. Иногда достаточно показать, что ты готов идти до конца. Не кричать, не угрожать - просто стоять и смотреть так, чтобы противник понимал, и самое главное, чувствовал, что ты не отступишь.
Глава IV. Крым. Армия.
68-й отдельный морской инженерный полк КЧФ. Крым, 2018 год. Я приехал туда после учебки, еще можно сказать зелёный, но уже с характером, который хоть и немного, но выделял меня среди других. Срочная служба для многих была ссылкой, лично для меня она была проверкой. Я быстро понял, что армия - это не только уставы и марш-броски. Это система, где каждый знает цену каждому. И где есть место для тех, кто умеет договариваться.
Первое время я был просто исполнительным. Крепкий, молчаливый, надёжный. Командиры ценили меня за физическую подготовку, сослуживцы - за то, что я не лез в чужие дела, но и свои не позволял трогать. Но через полгода я увидел то, что заставило меня пересмотреть отношение к армейской "справедливости".
Старшина роты, прапорщик с вечно помятым лицом, "пилил" стройматериалы. Не по-крупному, а так, по чуть-чуть, систематично. ГСМ уходил налево, вещевое довольствие оседало в гаражах. Молодые офицеры смотрели сквозь пальцы, потому что сами были в доле. А те, кто пытался возражать, быстро получали наряд вне очереди или отправлялись в командировку в самое гиблое место.
Я тогда впервые сделал выбор, который определил всё дальше.
Двое пацанов из моего взвода, совсем молодые, попытались сдать на сторону кабель. Их поймали. По уставу им светил трибунал. Я пришёл к старшине и сказал, мол "Они мои. Не губите их так, дайте я разберусь". Он усмехнулся, но дал добро. Я не стал сдавать пацанов. Вместо этого я "отжал" их точку сбыта себе, и поделил её с тем прапорщиком. Точнее отдал ему почти 70 процентов.
В ту ночь вытащили из-под земли триста метров силового кабеля КГВВ. Старшина Кузьменко, вечно заспанный прапор с желтыми пальцами, оценил его на "СЛАВЯНКЕ" в сорок пять копеек за килограмм, хотя чистый вес меди тянул на полтос. Я не стал спорить о пяти копейках. Вместо этого я попросил его показать, как оформляется "усушка" в накладных. Он показал. За следующую неделю я понял, что списывать можно не только кабель, но и ГСМ, и даже цемент, который никто никогда не считает, если стоит дождь.
Таким образом я "наладил" канал торговли. Мелкой, порой проблематичной, но аккуратной, такой, чтобы не лезть на глаза, но иметь свой кусок.
Для меня и раньше было очевидно, но чтобы система прогнила настолько, что честность в ней - это роскошь, которая ведёт к тому же, к чему привела честность моего отца? К той беспомощности и смерти. Я решил, что буду играть по правилам этой системы, но только для того, чтобы когда-нибудь самому диктовать их. Рассказываю вам об этом, и вспоминаю об одном случае.. Чуть терпения - и сами всё увидите..
Год срочной пролетел как один длинный, выматывающий день. Но я вышел из него не тем парнем, который заходил. Я получил приглашение остаться на контракт. И остался. Ещё год в том же полку - уже на должности, которая позволяла больше и открывала двери к тому, что раньше было скрыто. На должности ком. отделения.
Она давала не только прибавку к общему окладу, но и возможность учёта имущества, тех же инструментов, обычных расходников. Начал видеть, как формируются наряды, кто и сколько списывает. Появилась возможность не просто наблюдать, но и поучаствовать, хоть и частично.
Глава V. Пора бы начать.
В 22-ом году я вернулся в область. По проплаченной договорённости. Мой старый комбат и военком области помогли с переводом из 18-й общевойсковой армии, в комендатуру Нижегородского гарнизона. Формально - по семейным обстоятельствам, чтобы быть ближе к матери. Реально - чтобы занять место, где я смогу применить всё, чему научился.
К тому времени я уже был старшиной. Не высокий чин, но в нашей системе это не главное. Главное это положение. А положение каждый создает себе сам. Как и я. Хватало просто умения разговаривать, ДЕЙСТВОВАТЬ, первым впечатлением ввести человека в положительное мнение о себе. Кстати говоря об одном случае...
Молодой контрактник Констан.. Коля Авдеев прислал фотку. Где у него жена будет рожать в ОДКБ, а ему, мол, не давали увольнительную, потому что начальник склада требовал взятку за подпись в обходном листе. Пару тысяч рублей. Смешная сумма. Но у Авдеева их не было. Я тогда подошел к начальнику склада, майору Зуеву, и попросил подписать бумаги без денег. Зуев послал меня по форме. Тогда, каким-то образом потерялась его личная бетономешалка, которую он хранил в ангаре части. Электрическую, на 250 или 300 литров. Утром Зуев сам нашел меня, молча подписал обходной Авдеева, а я, нашел бетономешалку на стоянке разбитой техники. Зуев еще долго точил на меня зуб, но потом всё как-то улеглось. Думаю, он понял что я пойду на всё.
С тех пор я понял в армии нет ничего недвижимого. Любое имущество имеет двух хозяев - того, кто записан в книге, и того, кто может его переместить ночью.
С тех пор я понял в армии нет ничего недвижимого. Любое имущество имеет двух хозяев - того, кто записан в книге, и того, кто может его переместить ночью.
Длинный язык короче, не всегда помогает - иногда надо просто молча действовать.
Спустя время, там, в глубинке военная ипотека позволила купить квартиру в Лыткарино. Маленькую, но свою. Островок стабильности. Я привёз туда мать, ведь ранее она перебралась из Симферополя. Мы почти не говорили о прошлом. Она видела, каким я стал, и, кажется, понимала, что не имеет права меня судить. Она просто молча ставила ужин на стол и смотрела на меня с той же смесью любви и тревоги, с которой смотрела когда-то на отца.
Служба тут была спокойнее, чем в Крыму, но ненадолго. В 2024 году меня перевели в 48-ю отдельный гвардейский авиационный полк на должность заместителя командира взвода.
Знаете, я ведь военный. Но совсем не боевой человек, по-крайней мере - сейчас. Я стал тем, кого называют хозяйственником, не строевым, не боевым офицером - а человеком, который решает вопросы. Командиры менялись, приказы менялись, а я оставался. Потому что я знал, где лежат запчасти, у кого можно перекинуть соляр, как списать неликвид и превратить его в рабочий ресурс.
Это звучит так пафосно - на самом деле это просто барыжнечество, грубо говоря. Солярка, вещевка - всё это проходило через меня. Через нас всех.
Когда меня перевели - тут была нехватка кадров, и я сразу понял, что тут мои знания, всё то чему я учился - мне пригодится. Другой масштаб, десятки единиц техники, хренова туча солярки. Вроде всё камерно - а вроде и нет? М? И всё это проходит через руки прапорщиков, которые отвечают за материальную часть.
У меня был контрактник, Александр, называли его Саньком. Был он водитель-механик. Человек золотые руки, но ВЕЧНО пьющий. Однажды его поставили на губу за пьянку в наряде. Бытовуха. Вопрос был не в дисциплине, вопрос был в том, что без него моя техника вставала, ведь он единственный, кто мог с "закрытыми глазами починить" коробку на машине. Я подошел к зампотылу Сказал:
Зампотыл поначалу раскрыл монетные глаза, но подумав, кивнул. Санька выпустили через три дня. Я получил ещё одного должника. А запчасти, кстати, "нашлись" на складе, который списал их как неликвид. Две коробки передач, четыре стартера и три генератора, вроде так.. Всё это ушло в ремонтный бокс. Техника встала на колёса. Комбат объявил мне благодарность. Зампотыл получил свою долю молчаливого признания
Ноябрь. За неделю до планового выезда на полигон пришла новость от руководства. Мол, у вас внеплановая проверка финансово-хозяйственной деятельности. Без предупреждения, с правом осмотра складских помещений, техники и документации.
В полку такие проверки всегда означали одно, что кто-то наверху решил навести порядок, а заодно почистить неудобных. В этот раз под удар попадал не я напрямую, а мой непосредственный начальник - замкомандира полка по тылу, подполковник Покровский. Но если валится верх, под ним заваливают всех, кто имел дела с материальными ценностями. А дела у кого? У меня..
Проверка назначалась через два дня. Два дня, конечно не неделя, но для тех, кто умеет работать, этого времени достаточно.
Первым делом я собрал своих водителей и механиков. Сказал без пафоса, поставив их перед фактом.
Вопросов не было. Мои люди знали. если я говорю, значит, либо я прикрою, либо найду способ.
За ночь мы перетащили всё тo, что можно было. Там вроде еще и два ящика с запчастями в гаражный кооператив за забором части перебросили, замаскировали ребята.
Ключи от бокса были у механика, того самого, вечно пьющего Санька, которого я вытащил с губы, который был мне должен.
Бумаги, эта нудная документация. Я засел в канцелярии с 2-ух ночи. Поднял все путевые листы за последние три месяца, подключил пару "писарей".
Я никогда не завышал расход топлива в документах грубо. Всё было привязано к реальным выездам, просто норматив брался по максимуму, а разница шла в "общак". А теперь, нужно было, чтобы цифры сходились, причем сходились, означает - сходились без лишних вопросов. Подогнал
У меня в подсобке хранилось четыре комплекта новой формы ВКПО, которые я планировал отдать парням перед выездом на полигон. Убирать их было некуда - в гаражный бокс не успевал, да и проверяющие могли заглянуть в бытовку. Я пошёл к Покровскому. Сказал прямо:
Покровский смотрел на меня минуту. Потом кивнул. Он понимал, что если меня вскроют, то следующей целью будет он. Мы оформили бумаги за пару часов.
Четыре комплекта стали "списанными в связи с порчей при хранении".
День ИКС.
Приехали три "чемоданчика из финуправления". Тоже молодые, как назло въедливые, с блокнотами. Они ходили по складам, сверяли номера, требовали документы. Я, и сопровождал их спокойно, без суеты. На все вопросы отвечал чётко, по делу. Показывал путевые листы, акты списания, журналы учёта.
Один из проверяющих полез в подсобку. Увидел пустые стеллажи, спросил: "А где форма зимняя?" Я ответил: "Выдана личному составу согласно ведомости, остатки списаны по акту утери прошлого квартала. Вот документы". Положил перед ним бумаги с подписью Покровского. Он пробежал глазами, кивнул.
Самое напряжённое было, когда они попросили показать технику. Я вывел их в бокс. Там стояли три тягача, два грузовика и одна установка. Всё на ходу, чистое, с оформленными путевыми листами. Проверяющие заглянули под капот, сверили номера агрегатов. Я знал, что на двух машинах стоят генераторы, которые числились списанными, но были работоспособными. Однако номера на них были перебиты старые, из утильсырья, — моя собственная инициатива. Проверяющие не стали лезть в детали, потому что внешне всё выглядело по уставу.
Акт проверки подписали без замечаний. "Удовлетворительно" Проверяющие уехали. Пройдет два дня, и Покровский вызвал меня к себе. Сказал при закрытой двери:
Он протянул руку. Я пожал. Сослуживцы узнали, что проверка прошла без потерь, не сразу. Но когда узнали - вечером в казарме ко мне подходили водители, механики, даже пара офицеров из смежных подразделений. Жали руку, хлопали по плечу. Не потому что я им раздавал - потому что я никого не сдал и вывез всех.
Один старый прапорщик, Фондутов, сказал:
Для меня это было важнее, чем слова подполковника. Потому что в этой системе уважение сослуживцев - единственная валюта, которую не крадут и не подделывают
Всё это не делается ради денег. Я не коплю на квартиру, она у меня уже есть. Не гоняюсь за машинами. Это инструмент управления. Если я контролирую ресурс, я контролирую людей. А если я контролирую людей, меня никто не сможет сделать беспомощным.
Взаимоотношение, или уважение?
Солдаты бывают разные. И я понимаю это. Есть те, кто пришёл служить делают, что велят, не ноют. Их я не трогаю. Им помогаю, если нужно, закрываю мелкие косяки. А есть и те, кто пытается косить, воровать, наезжать на слабых или просто тупить. С ними разговор короткий. Я сначала предупреждаю. Если не понимает, вызываю в каптёрку. Там нет свидетелей, нет камер. Есть я и мои подручные. И - он. С ним, разговор короткий. Один, два удара в корпус, чтобы перехватило дыхание. Не оставляя следов. Потом объясняю, почему так вышло и что будет, если повторится. Знаю, что за это могут снять погоны. Но я также знаю, что ни один из них не никогда напишет жалобу. Потому что после разговора они понимают. Я не враг, я просто устанавливаю правила. И если им потом понадобится помощь, то я, безусловно помогу. Но сначала они должны доказать, что они не мусор.
Я не плохой, по сравнению с другими. Я реалист. В этой системе либо ты пытаешься контролировать всё вокруг, либо кто-то пытается контролировать тебя.
Я видел, как офицеры, которые пытались быть правильными, становились разменной монетой. Их переводили в глушь, сажали на бумажную работу, выживали. Я не хочу так.
Каждая списанная канистра, каждая куртка, осевшая на моём складе это не кража. Это налог на мою работу. Я здесь "держу порядок". Тут нет дедовщины с экранов телевизора, у меня в подразделении слабых не гнобят. Просто проводят профилактические мероприятия, скажем так.
Я не допускаю воровства у своих - если кто-то из солдат поймал на краже у сослуживца, я разбираюсь жёстче, чем с любым другим нарушением. Я обеспечиваю, чтобы взвод не отправляли на самые идиотские наряды, если можно договориться с другими подразделениями. Я решаю вопросы, которые офицеры не умеют решать, по крайней мере - пытаюсь.
Последнее редактирование:
