- Сообщения
- 195
- Реакции
- 563
Говорят, что человек привыкает ко всему. К холодному ветру, к скрипу старой двери, к глухому шепоту и даже к запаху дешевого казенного клея, которым сшивают дела. Я привыкла, но не сразу. Люди думаю, что моя злость и отстраненность это врожденная проблема моего характера. Пусть будет так, им же проще. Куда легче считать меня бездушной машиной, ломающей карьеры и судьбы росчерком пера, чем попытаться понять, через какой лабиринт я проскакала как кобыла. Я не родилась такой. Меня создали такой. Система наносила по мне точечные удары, оставляя шрам за шрамом.
Мои родители были разными, они были похожими только внешне, но совершенно разными внутри. Мой отец, Андрей Петрович, был легендой местного уголовного розыска. Старший оперуполномоченный, майор, отдавший службе больше тридцати лет. Он был человеком тяжелым, молчаливым. Дома никогда не снимал маску оперативника, как будто его семья и есть все эти жулики. Смотрел на меня с братом не как на детей, а как на объекты наблюдения. Он учил меня подмечать детали, которые обычные люди игнорируют.
Мать Пехотина (Царева) Екатерина Сергеевна, не пыталась сбалансировать эту атмосферу. Она работала учительницей русского языка и литературы. Мама была начитанной, вечно нервной женщиной. Она пыталась привить во мне любовь к книгам, театру и искусству.. Бла-бла-бла. Я часто засыпала под тихие разговоры на кухне. Мама плакала, умоляя отца поберечь себя.
Она знала цену тревоге и ненавидела всё, что эту тревогу усиливало. Поначалу родители дополняли друг друга. Отец действовал, мама координировала. Он возвращался домой поздно, а она оставляла для него ужин. Он молчал о службе, а она не расспрашивала. Но со временем между ними появилась трещина. Мама начала ненавидеть отцовскую работу. Не его самого, по крайней мере, она долго убеждала себя именно в этом, а ту службу, которая забирала его из дома, делала молчаливым и возвращала чужим человеком. Она ненавидела ночные звонки, закрытые разговоры, внезапные отъезды и то, как отец после тяжёлых смен часами сидел на кухне, глядя в одну точку. Её злило, что он мог рисковать собой ради людей, которые даже не знали его имени, в то время как дома его ждали жена и дети.
А еще у меня был брат Серый. Мой старший брат, мой защитник, моя опора. Сережа унаследовал от отца ту же самую упрямую оперскую породу. Когда Серый поступил в ведомственный институт, отец впервые за многие годы открыто улыбнулся и крепко обнял его, а потом и меня. А потом случился обрыв.
Так и я завладела жизнью своей матери. О мамином любовнике я узнала раньше отца. Мне было всего двенадцать. В тот день отменили урок литературы, поэтому я вернулась раньше домой. У него подъезда стоял новенький черный баварец, возле него стояла мама.. Моя мама.. Я никогда не видела ее такой красивой рядом с отцом.. Рядом стоял мужчина в светлой рукбашке, он улыбался ей.. Я пыталась разглядеть их.. Он держал ее за талию, водил по ней рукой, придерживал за ягодицы.. Мерзость. Мама заметила меня тогда, когда мужчина уезжал. Мама вечером зашла в мою комнату. Серый был на тренировке по самбо, отца вызвали в отдел на очередное усиление.
Я молчала, глядя на свои колени.
Я согласилась молчать, потому что любила ее и потому что мне было двенадцать. С того дня моя жизнь превратилась в постоянную ложь. Я должна была следить за каждым своим словом при отце. Если он спрашивал, где мы были после школы, я послушно повторяла мамину легенду, «Ходили в магазин за тканями», «Были у бабушки Светы». Каждый раз, когда я врала отцу, глядя в его усталые, покрасневшие от недосыпа глаза оперуполномоченного, внутри меня что-то ломалось и затвердевало. Я училась контролировать мимику, задерживать дыхание, не отводить взгляд. Дядя Леша иногда передавал мне через маму подарки, дорогие чешские карандаши, дорогие конфеты. Я складывала их под кровать и никогда не открывала. Мне казалось, что если я прикоснусь к ним, отец сразу всё поймет. А потом отец всё узнал. Это случилось в субботу. Он не кричал. Он просто положил на кухонный стол распечатку телефонных разговоров с домашнего номера, оперативнику тогда не составляло труда достать такие вещи через знакомых на узле связи.
Мама начала что-то лепетать, плакать, закрывать лицо руками. Отец даже не смотрел на нее. Он повернулся ко мне.
Я посмотрела на маму. Ее заплаканное лицо выражало немую мольбу. Я перевела взгляд на отца. Мое сердце колотилось где-то в горле, но лицо оставалось каменным.
Отец долго смотрел мне в глаза. В его взгляде не было злости только выжигающая пустота. Он понял, что я вру. Он понял, что его собственная дочь выбрала сторону измены. Они не развелись. Они продолжали жить в одной квартире, как два призрака. Отец приносил зарплату, мама готовила обед. Но из нашего дома навсегда исчезло даже то шаткое подобие тепла, которое в нем когда-то было.
Я росла между их молчанием и ссорами. Мама обвиняла отца в том, что он выбрал службу вместо семьи. Отец молчал, он молчал про измену, молчал про ложь матери. Серый, мой старший брат, старался не вмешиваться. Он уже тогда видел больше, чем я. Я не понимала, почему взрослые не могут просто поговорить спокойно. Мне казалось, что если объяснить маме, почему отец должен был выполнять приказ, а отцу, почему мама боится его потерять, всё можно исправить. Я ошибалась. Однажды вечером ссора началась из-за пустяка. Отец снова задержался, мама ждала его с остывшим ужином. Он вошёл в квартиру уставший и молчаливый. Мама спросила, где он был. Отец ответил, что не может обсуждать службу. Тогда мама сорвалась. Она говорила, что он всегда выбирает чужих людей, что Алексей погиб из-за него, что дети выросли без отца и что вся их жизнь превратилась в ожидание плохих новостей. Я попыталась вмешаться.
Она резко повернулась ко мне и ударила. Удар был не самым сильным, но я запомнила его на всю жизнь. Не из-за боли, а из-за выражения её лица. В тот момент мама выглядела так, будто сама не понимала, что сделала. В комнате наступила тишина. Отец впервые за вечер повысил голос.
Мама заплакала и ушла на кухню. Я стояла у стены, прижав ладонь к щеке, и чувствовала, как рушится привычное представление о доме. Позже мама пришла ко мне. Она просила прощения, говорила, что не хотела, что была не собой. Я кивала, но не могла ответить. С этого дня я стала осторожнее рядом с ней. Я научилась следить за интонациями, закрывать двери и уходить из комнаты до того, как разговор превратится в ссору.
Мой брат рос сильным, открытым парнем. Его любили все, девчонки во дворе вешались на него пачками, тренеры по самбо пророчили ему спортивную карьеру. Но Серый бредил другим. Он смотрел на отца, на его старые фотографии в милицейской форме, на его оперативную кобуру и редкие медали. Он видел в этом какой-то высший мужской смысл. Неудивительно, что он тоже пошел в систему. Он поступил в юридический, а после выпуска пришел в тот же уголовный розыск опером. Он хотел быть как отец, но лучше и честнее.
Первое время Серёжка горел работой. Он возвращался домой за полночь, уставший, но с горящими глазами. Рассказывал, как они брали шайку воров на центральном рынке, как раскалывали домушника. Он действительно умел разговаривать с людьми. В отличие от отца, в котором подозреваемый видел только угрозу, он умел слушать.
Но постепенно Серёжка начал меняться. Горящие глаза потускнели, на лбу появилась резкая морщина, точь-в-точь как у отца. Он стал чаще задерживаться после смены «на обмывание звездочек» или «снятие стресса». За столом он больше не рассказывал веселых историй. Всё чаще он просто молчал, уставившись в одну точку, и нервно крутил в руках зажигалку. Один раз он пришел домой с разбитыми в кровь костяшками пальцев. Мама всплеснула руками, побежала за перекисью, а Серёжа просто отмахнулся:
Я зашла к нему в комнату позже, когда родители легли спать. Он сидел на полу, прислонившись спиной к кровати, и пил водку прямо из горла бутылки.
Тогда я впервые поняла, что система, это не просто место работы. Это огромный, бездушный механизм, который ломает даже самых лучших оперов. Видя, как отец и брат медленно сгорают в уголовном розыске, я решила пойти другим путем. Я наотрез отказалась от полиции. Мне казалось, что там слишком много грязи, крови и человеческого уродства. В начале МЧС казалось мне чистым, благородным ведомством. Спасатели, тушение пожаров, ликвидация аварий, люди, которые не сажают в тюрьмы и не бьют задержанных в туалетах, а спасают жизни. После выпуска я оказалась в ОСиП (Отделе службы и подготовки Главного управления МЧС по Республике Крым). Это карательный и контролирующий орган внутри ведомства. Мы не тушим пожары. Мы контролируем тех, кто их тушит. Наша задача, проверка боеготовности пожарно-спасательных частей, контроль за несением караульной службы, соблюдением дисциплины, расследование случаев травматизма и гибели личного состава на пожарах, проверка работы газодымозащитной службы.
Мое первое столкновение с реальностью в МЧС произошло во время расследования крупного пожара на складе горюче-смазочных материалов под Симферополем. При тушении пострадал молодой пожарный, получил тяжелейшие ожоги легких из-за того, что его дыхательный аппарат СИЗОД отказал прямо в задымленном ангаре. Мне, как инспектору, поручили провести служебную проверку по факту производственного травматизма. Я лично поехала в часть, изъяла журнал проверок СИЗОД, проверила параметры компрессора для заправки баллонов воздухом и... наткнулась на страшную вещь. В части уже полгода работал неисправный компрессор, который заправлял в баллоны воздух с примесью угарного газа и масла. Начальник части неоднократно писал рапорты в Главное управление о необходимости замены оборудования, но руководство главка эти рапорты игнорировало, списывая деньги на другие нужды. Я подготовила проект заключения служебной проверки. В нем было написано, что вины пожарного нет. Вина полностью лежит на руководстве управления материально-технического обеспечения ГУ МЧС Крыма, которое не обеспечило ПСЧ исправным оборудованием. Я принесла папку начальнику нашего отдела на подпись. Он долго читал мое заключение, потом медленно снял очки и посмотрел на меня с усталостью.
На следующий день материал у меня забрали. Его переписал другой инспектор. Виновными сделали начальника караула и пострадавшего парня, их уволили задним числом без выплат и компенсаций. А меня начали медленно выдавливать со службы. Мне поручали самую грязную бумажную работу, лишали премий, со мной перестали здороваться коллеги.
Подполковник внутренней службы Виктор Павлович Ворошилин занимал должность заместителя начальника Главного управления МЧС по Республике Крым. Он тушил лесные пожары в горах, ликвидировал последствия оползней, но при этом оставался виртуозным аппаратчиком, который знал, как устроена финансовая и дисциплинарная кухня ведомства. Он вызвал меня к себе в кабинет в пятницу вечером.
Я села, внутренне сжавшись, ожидая предложения написать рапорт по собственному. Ворошилин открыл папку с моим заключением по компрессору.
Я молчала.
Я посмотрела на свои руки, на свои погоны. Я вспомнила отца, который спивался от бессилия, вспомнила Серого, который ломал костяшки пальцев в туалетах. И я согласилась. Это был мой первый шаг в бездну. Тихий шаг под крылом сильного покровителя.
Свою первую услугу подполковнику я оказала через три месяца. На крупном пожаре в торговом центре в Симферополе погибли два человека. Одной из причин трагедии стало то, что пожарные машины приехали на вызов с полупустыми цистернами без воды, на ближайшем гидранте не было давления, а рукавные линии оказались дырявыми и лопались под напором. Это был страшный залет для службы пожаротушения. Ворошилин вызвал меня и передал черновики материалов проверки.
Мои пальцы застыли над клавиатурой. Внутри меня кричало всё, чему меня учили в университете. Но я посмотрела на свой новый кабинет, на подписанный Ворошилиным рапорт о выделении мне служебного жилья, на уважительные взгляды коллег. Я закрыла глаза, сделала глубокий вдох и начала писать. Я составила заключение служебной проверки так безупречно, что комар носа не подточит. Дырявые рукава превратились в «повреждения, полученные в результате воздействия высокой температуры и обрушения строительных конструкций». Пустые цистерны, в «интенсивный расход огнетушащих веществ ввиду сложной планировки здания». Всю вину мы технично переложили на гражданских диспетчеров водоканала и охрану торгового центра. Я принесла документ Ворошилину.
В тот вечер я пришла домой и долго мыла руки горячей водой с мылом. Мне казалось, что от меня пахнет гарью этого сгоревшего торгового центра. Но стыд прошел быстро, перерос в удовлетворением. Я наконец-то научилась управлять этой системой.
Ворошилин со своими схемами прикрытия нарушений пожарной безопасности и списания госимущества стал слишком заметной фигурой. На него начали копать. Сразу несколько управлений ФСБ вели разработку по его делам, связанным с фиктивными проверками крупных крымских отелей на предмет пожарной безопасности. Мое имя фигурировало в нескольких служебных материалах. Я подписывала заключения по проверкам, которые прикрывали эти отели и части, выезжавшие на ложные вызовы. Если бы под него начали копать по-настоящему, я пошла бы прицепом. Я помню наш последний разговор в Севастополе. Мы стояли на набережной, дул холодный, соленый ветер. Он приобнимал меня за плечи.
Я согласилась не задумываясь. Официально меня перевели из Крыма в Нижегородскую область в связи со служебной необходимостью. За этой сухой формулировкой пряталась серьезная служебная проверка, в котором я оказалась бы проигравшей. Подполковник Ворошилин помог уладить бумаги и дал добро на отъезд, но перед тем как ехать на север, я решила на пару дней заехать в Москву. Там у меня жили старые знакомые. Мне хотелось выдохнуть, сменить обстановку. Москва встретила меня шумом, бесконечным потоком машин и пронизывающим ноябрьским ветром. Я встретила его не на службе. Он не просил о помощи и не пытался произвести впечатление связями. Мы познакомились на встрече общих знакомых. В тот вечер я почти не разговаривала, после тяжёлой недели мне хотелось посидеть в стороне и наблюдать. Прохор оказался внимательным, но к женским юбкам. Он умел слушать, но не соглашался со всем подряд. В первый же вечер мы поспорили о том, может ли человек оставаться хорошим, если однажды сознательно поступил плохо.
Мне не понравился его ответ. Вернее, он слишком напоминал то, что сказал бы брат. Я не доверяла Прохору. Сначала замечала, как он говорит о бывших отношениях, как относится к официанткам в коротких юбках и как реагирует на мои паузы. Потом ловила себя на том, что ищу в его словах скрытый расчёт. Я привыкла считать внимание началом просьбы. Он не требовал рассказов о работе. Он понимал, что есть темы, которые я не могу обсуждать, но не принимал мою закрытость за приглашение жить рядом с человеком, которого не знаешь.
После нашей встречи я уехала. Мы не переписывались каждый день. Мы горели друг к другу, но с тишиной. Моя работа заставляла меня сутками находиться в разъездах по области. Все началось в декабре, когда метель на трассе парализовала движение на подъезде к городу. Он подошел к моей водительской двери, постучал в стекло.
Он лишь улыбнулся, помог вытолкнуть машину из сугроба. А потом наши встречи стали ежедневными на дорогах, в кафе, все закрытилось дальше само. Я согласилась выйти за Прохора не потому, что он спас меня от одиночества. Он ничего во мне не спасал и не обещал переделать. Он видел мою жесткость, привычку контролировать разговор. Наши отношения развивались не быстро. Были ссоры, паузы и вечера, когда я отменяла встречу из-за работы, а потом злилась, что Прохор не стал уговаривать меня приехать. Он не пытался заменить мне семью и не просил выбирать между ним и службой. Но ставил границы, он не хотел быть ширмой для моих секретов и не собирался оправдывать любое моё решение только потому, что любил меня. Предложение он сделал просто, без публики и заранее подготовленной речи. Мы сидели на кухне, за окном шёл дождь, на столе остывал чай. Прохор сказал, что хочет строить со мной жизнь, но не будет притворяться, будто знает, какой я стану через пять лет.
Я боюсь. Я боюсь разоблачения. Я знаю, что в сейфах у вышних лежат папки. Возможно, пока это просто накопительные дела по моим старым крымским и нынешним нижегородским служебным проверкам. Я знаю, что Ворошилин из Крыма может в любой момент сдать меня, если его прижмут к стенке московские следователи и предложат сделку. Я боюсь потерять свою должность. Я боюсь потерять Прохора. И всё же, несмотря на весь мой цинизм и жестокость, я не превратилась в монстра окончательно.
Никогда не убьет человека, никогда не станет соучастницей массовой гибели людей. В будущем будут дописываться главы, отталкиваясь от развития самого персонажа. Будет внесена поправка в оформлении.