- Сообщения
- 228
- Реакции
- 586
За несколько минут до начала рабочего дня я обычно смотрю в маленькое зеркало на внутренней стороне дверцы шкафа. Проверяю не красоту. Для красоты по утрам слишком мало времени, а к вечеру слишком мало желания. Проверяю выражение лица, не усталое ли, не раздражённое, не слишком ли заметно, что я плохо спала. Человек, который придёт ко мне, не должен первым делом подумать, что он не вовремя. Я поправляю воротник, убираю выбившуюся прядь, пробую улыбнуться. Слишком широко не надо. Это кабинет психолога, а не стойка гостиницы. Чуть мягче взгляд. Чуть спокойнее губы. Вот теперь можно.
Отец приходил домой примерно в одно и то же время, если служба не задерживала его допоздна. Я научилась узнавать его шаги ещё до того, как в замке поворачивался ключ. Не потому, что боялась каждый вечер. Просто с его появлением квартира меняла ритм. Телевизор становился тише. Посуда оказывалась в раковине. Мама спрашивала из кухни, будет ли он ужинать сразу. Прохор Светлов отдельным специализированным батальоном Центра специального назначения безопасности дорожного движения, не как к должности, а как к устройству собственной личности. Он отвечал за людей, машины, порядок, и дома тоже хотел понимать, за что отвечает и каким образом это контролировать. Любовь у него выражалась практично. Если я кашляла, утром на столе лежали лекарства. Если шёл дождь, он встречал меня после занятий. Если у велосипеда слетала цепь, отец молча ставил его вверх колёсами и чинил, даже если только что вернулся уставшим. Но сказать, "я рад, что ты у меня есть" ему, кажется, было сложнее, чем всю ночь простоять на дороге в непогоду.
Я называла оценки. Он кивал, иногда задавал уточняющий вопрос. О том, что на перемене со мной не захотели сидеть девочки, я не рассказывала. Не знала, в какие единицы перевести такую неприятность. Однажды я получила четвёрку за сочинение, над которым просидела два вечера. Учительница написала на полях, "Самостоятельно, но спорно". Я гордилась этой фразой, пока не показала тетрадь отцу.
Мне было четырнадцать. Я стояла возле кухонного стола и впервые ясно почувствовала, иногда правильный ответ ценится выше настоящего. Потом отец ушёл в комнату, а я осталась переписывать сочинение для себя. Не потому, что требовали. Хотелось посмотреть, смогу ли я получить пятёрку, если уберу из текста всё, что считала своим. Получилось. Я не хочу превращать отца в домашнего тирана. Он умел смеяться, любил старые комедии, резал арбуз неровными огромными дольками и всегда отдавал мне самую сладкую середину. Просто рядом с ним было удобнее быть понятной. Собранной дочерью. Благодарной дочерью. Дочерью, за которую не стыдно. В нашей семье не кричали без необходимости. У нас вообще многое делалось только по необходимости, извинялись, обнимались, признавали усталость. Зато гостей принимали безупречно. Мне было девять, когда я впервые поняла, что могу испортить вечер взрослому человеку одной фразой. К нам пришла мамина знакомая Лидия Сергеевна, мерзотная тетка, которая вечно пытается донять меня. Она пахла слишком сладкими духами, этот мерзкий запах до сих пор выводит меня из себя, когда я его вспоминаю.
Отец лишь положил вилку и ехидно улыбнулся, прикрывая рот рукой. А мама произнесла моё имя, полностью, с отчеством.. Раньше такого не случалось. Лидия Сергеевна всего улыбнулась, очень некрасиво, губами отдельно от остального лица. Я помню эту улыбку лучше, чем последующее наказание. Позже мать зашла ко мне в комнату.
Тогда я поняла, что мой язык, это моя же опасность. Я могу ранить не только других, но и вскрыть вены самой себе. В нашем доме от меня не требовали быть счастливой. Мать работала заместителем главного врача по медицинской части. У неё были усталые руки, аккуратные ногти и привычка слушать телефон, слегка прикрыв глаза. Домашние разговоры постоянно прерывались.
Она поднимала трубку, и голос менялся, становился быстрым, собранным, деловым. Исчезали уменьшительные слова. Появлялись фамилии, распоряжения, вопросы, на которые нельзя было отвечать приблизительно. Я могла сидеть рядом десять минут, разглядывая остывающий чай. Потом мама клала телефон и спрашивала.
И мне уже казалось, что ничего достаточно важного. От отца я переняла выдержку. От матери, способность делать неприятное приемлемым. Она никогда не говорила, "Мне не нравится твоя подруга". Она говорила, "Не уверена, что это общение тебе полезно". Не говорила, "Ты выглядишь плохо". Говорила, "Может, выберем что-нибудь более выигрышное?" Когда отец бывал несправедлив, мама не спорила при мне. Позже садилась рядом и объясняла, как сильно он переживает.
Я привыкла, что чужая усталость объясняет многое, а моя обида должна подождать. При этом мама замечала то, чего не видел отец. Она первой поняла, что я стесняюсь улыбаться на фотографиях. Записала меня к стоматологу, объяснила про исправление прикуса, купила красивую заколку после неприятного приёма. Когда я заболела перед экзаменом, сидела ночью рядом и меняла мокрую наволочку. Она любила меня. Я в этом не сомневаюсь. Просто и у её любви были предпочтения, ей нравилась дочь, которая понимает без долгих объяснений, не устраивает сцен и умеет вовремя уступить. На семейных праздниках я наблюдала за ней с почти профессиональным интересом, хотя никакой профессии у меня ещё не было. Мама могла полчаса внимательно слушать родственницу, а когда та уходила на кухню, тихо сказать отцу.
Это была разумная мысль. Позже я растянула её до очень удобных размеров. Я не просто перестала говорить людям всё, что думаю. Я стала говорить им то, чего не думаю вовсе, если это помогало оставаться хорошей в их глазах. Мама учила меня вежливости. Дальнейшее я придумала сама.
Люди наивно полагают, что жестокость обязательно пахнет порохом. Это примитивный взгляд на вещи. Так мыслят сержанты на дорогах и пьяные дебоширы в изоляторах. Настоящая, изысканная жестокость всегда пахнет дорогим аптечным кремом, звучит как мягкий грудной бархат и одета в идеально выглаженный китель с иголочки. Я люблю лицемерить. Я смакую это слово, как глоток холодного белого сухого вина после душного дня. Для меня лицемерие, это не вынужденная броня и не жалкая попытка спрятать трусость. Это инструмент высшей пробы. Это филигранная вивисекция живого человеческого сознания без анестезии, когда пациент сам, с мольбой и слезами благодарности на глазах, протягивает тебе скальпель и указывает, куда резать глубже. Большинство моих сокурсниц в Ростове шли на психфак со словами, "Я хочу помогать людям, я хочу спасать души". Какая тошнотворная, плоская пошлость. Мне никогда не хотелось никого спасать. С самого детства, глядя на то, как люди суетятся, оправдываются и выпрашивают любовь, я испытывала лишь одно любопытство, как далеко человек готов зайти в собственном унижении, если дать ему иллюзию абсолютного, всепрощающего понимания? Когда ты кричишь на человека, он закрывается. Он группируется, выставляет ментальные блоки, ощетинивается злобой. Но стоит склонить голову чуть набок, опустить подбородок, сделать взгляд бездонным, тёплым, полным немого сострадания и произнести с лёгкой, едва уловимой вибрацией в голосе, «Я вижу, как вам сейчас тяжело... Вы имеете право на эту боль» и всё. Перед тобой больше не офицер полиции, не суровый опер с табельным оружием, не циничный следователь. Перед тобой распластанный, сопливый комок нервов. Он вываливает на твой чистый стол свои грязные измены, страх смерти, ненависть к начальству, позорные детские комплексы. И самое упоительное в этот момент, смотреть на него с выражением скорбной мадонны, чувствовать, как его влажная, дрожащая рука тянется к твоей ладони за спасением, а внутри себя откидываться в кресле и цинично, с ледяным хохотом аплодировать этому дешёвому спектаклю. Я знала, что они говорят обо мне за спиной, "Светлова? Святая девочка. Тонкая, чуткая. Ей тяжело в нашей системе, она слишком всё через сердце пропускает". Если бы эти идиоты хоть на секунду заглянули в моё сердце, они бы обморозились.
На третьем курсе у нас вел спецкурс по психотерапии практикующий психоаналитик, старый, еврей профессор Беркович. Он ненавидел зубрил и презирал студентов, которые учили психологию по глянцевым журналам. На его семинарах мы разбирали реальные кейсы. Каждый студент должен был провести пятиминутную экспресс-консультацию с "пациентом", роль которого играл сам Беркович, ебнутый, а потом перед всей аудиторией защитить свой метод работы. Настал мой черед. Я села напротив профессора. Он изображал замкнутого, агрессивного клиента после развода, который потерял работу и обвиняет в этом весь мир. Профессор ссутулился, скрестил руки на груди, смотрел из-под седых бровей тяжело и вызывающе.
В аудитории повисла тишина. Все ждали, как я начну стандартные студенческие манёвры. Я не шелохнулась. Я не стала изображать фальшивую заботу. Вместо этого я включила свой любимый режим холодное сканирование. Я смотрела на него не как на человека, а как на механизм со сломанной пружиной.
В аудитории кто-то шумно выдохнул. Сокурсники переглянулись. Беркович замер. Его тяжёлая, скептическая поза вдруг рассыпалась. Он медленно развернул плечи, откинулся на спинку стула и посмотрел на меня совершенно другими глазами. Пауза длилась секунд десять. Казалось, замерли даже часы на стене.
Тогда его слова меня только позабавили. Какая глупость бояться пустоты, когда она дарует абсолютную неуязвимость.
Только я заигралась, Беркович был прав. В Ростове-на-Дону, куда меня распределили после ведомственного института, я оступилась не потому, что была глупа. Я опьянела. Это была ошибка молодого охотника, который подошёл к раненому зверю слишком близко, чтобы насладиться его агонией. Служба в морально-психологическом обеспечении местного главка казалась мне песочницей. Майор уголовного розыска, капитан СОБРа, следователь по особо важным делам, все они ломались одинаково. Две недели правильных вопросов, чашка чая, приглушённый торшер в кабинете и мой взгляд, полный чистого, девственного сопереживания. Один из оперативников, Корсаков, вломился ко мне после провальной операции. У него тряслись челюсти, он глушил водку в машине перед входом и был на грани нервного срыва, на деле погиб информатор, начальство грозило служебной проверкой, жена подала на развод.
И он рассказал. Всхлипывая, роняя сопли на дерматин кресла, этот здоровый тридцатипятилетний мужик выложил мне такие подробности фальсификации протоколов и сокрытия улик, от которых волосы встали бы дыбом у управления собственной безопасности. Я гладила его по плечу, шептала утешения, а внутри меня пела скрипка чистого триумфа. Ты мой. Ты весь на ладони. Твоя судьба, твои погоны, твоя свобода, в моих пальцах. Моя ошибка была в том, что я не удержалась и показала ему поводок. Через три недели, когда Корсаков попытался грубо осадить меня в коридоре в присутствии других офицеров, решив показать свою независимость, я подошла к нему у кулера. Улыбнулась самой ласковой, лучезарной улыбкой и, понизив голос до интимного шёпота, произнесла
Я хотела увидеть, как он побледнеет. Я хотела насладиться его паникой. Он побледнел. Но вместо того, чтобы сломаться и пресмыкаться, он обезумел. Загнанный в угол зверь пошёл ва-банк, накатал рапорт начальству о вымогательстве, о нарушении врачебной тайны, о психологическом давлении. Поднялся скандал. Меня перевели. Быстро, без лишнего шума, "в связи со служебной необходимостью". Направление - Нижегородская область, лесной массив, подальше от теплого южного солнца. Я не раскаивалась. Ни единой секунды. Мой вывод был простым и беспощадным, нельзя угрожать жертве напрямую. Нужно делать так, чтобы она сама себя уничтожала, продолжая целовать твои руки.
Сборы напоминали хирургическую операцию. Никаких лишних вещей. Форменное обмундирование, стопка профессиональной литературы. Мама зашла в мою ростовскую комнату накануне отъезда. Села в кресло, изящно скрестив ноги в тонких чулках.
Наверное, всё стоило начать с чего я стала такой? Люди думают, что лицемерие, это врождённый порок. Им кажется, что подлецами рождаются, с кривой усмешкой в колыбели, с жаждой лгать и предавать просто так, ради забавы. Какая наивная, детская слепота. Я не родилась лицемеркой. Я стала ею ровно в тот момент, когда научилась по-настоящему слушать. В школе у меня появилось полезное качество, мне рассказывали секреты. Я не перебивала, не смеялась в неподходящий момент, умела запомнить подробность и через неделю спросить о ней так, будто всё это время держала чужую беду в голове. Иногда так и было. Иногда я просто хорошо помнила. Подруга Нина однажды призналась, что завидует другой девочке из нашего класса. Та легко знакомилась, красиво танцевала и никогда не выглядела так, будто репетировала собственное поведение.
Я не рассказала. Но когда позже разговор зашёл о школьном вечере, я осторожно направила его так, чтобы Нину не поставили рядом с этой девочкой. Все решили, что я заботливая. И я была заботливой. Просто одновременно наслаждалась тем, что понимаю расстановку сил лучше остальных. Это сочетание долго сбивало меня с толку. Мне казалось, если в поступке есть хоть немного добра, то неприятная часть уже не считается. С Ниной мы поссорились весной перед выпуском. Я согласилась пойти с ней выбирать платье, но получила приглашение в компанию, куда давно хотела попасть. Сказала, что мама попросила помочь дома. На следующий день выяснилось, что нас видели.
Я извинилась. Красиво, подробно, с объяснением, что растерялась. Нина в конце концов обняла меня, и напряжение спало. Позже я заметила, что больше всего меня радовало не то, что ей стало легче, а то, что меня снова считали хорошей. Когда пришло время выбирать профессию, психология казалась естественным решением. Мне нравилось наблюдать, сопоставлять, понимать, почему один и тот же человек дома молчит, а среди друзей не даёт никому вставить слово.
Перед отъездом Нина пришла попрощаться. Мы стояли у подъезда с бумажными стаканчиками кофе.
Я рассмеялась. Мне показалось, она красиво выразилась. Смысл дошёл гораздо позже.
Мужчины, это удивительно примитивные создания, когда дело касается их влечения. Чем суровее погоны на их плечах, чем больше у них наград за опасные операции и чем чаще они смотрят в дуло автомата, тем беспомощнее они становятся перед тонко рассчитанной женской фальшью. Мужчина по своей природе.. М-м.. Охотник и мазохист. Ему не нужна лёгкая добыча, она быстро вызывает у него скуку и ложится пыльным грузом на плечи. Мужчине нужна иллюзия недосягаемой, чистой, недоступной святыни, которая только ему, случайно и ненадолго приоткрывает край своей тёмной, страдающей души. Я никогда не спала с теми, над кем издевалась. Секс, это финал, это физиологическое разряжение, после которого мужчина успокаивается и восстанавливает контроль. Мой метод был куда изощреннее, я держала их в состоянии постоянного эмоционального голода, в тихой, изматывающей лихорадке, близкой к помешательству. В психологии это называется "интермиттирующим подкреплением", ласка, сменяющаяся ледяным отчуждением без объяснения причин.
