- Сообщения
- 192
- Реакции
- 570
После гибели первого мужа в Чечне и долгих, тяжелейших девяностых Валентина Сергеевна казалось женщиной, чье сердце навсегда осталось в прошлом. Она жила только ради сына, тяжело работала, экономила на каждом шагу и отдавала всё, чтобы мой брат был счастлив. Но время шло быстро, спустя годы в жизни Валентины появился Павел Викторович Шарпов. Он не пытался занять место погибшего отца в душе у Эдуарда, он понимал, что у мальчика есть свой "ангел-хранитель" на фото в серванте. Павел Викторович просто стал той самой опорой которой этой семье не хватало. Ну, а в 2004-ом году появилась Катерина. Появление дочки для Павла Викторовича стало святой мечтой. Когда новорожденную Катю привезли из роддома, сильный и взрослый мужчина не смог сдержать слёз, боясь даже прикоснуться к её маленьким пальчикам.
Для тринадцатилетнего Эдуарда появление маленькой сводной сестры стало настоящим шоком? Он привык жить в мире, где есть только он и его мама, где каждый день надо бороться, а доверие стоит дорого. А здесь возникла крошечная и беззащитная девочка, вокруг которой крутился "весь мир". Эд первое время держался в стороне. Он смотрел, как отчим, с которым он не в ладах боготворит маленькую Катерину, как окружает её теплом и заботой. Родители отлучились, оставив Эда и Катю наедине, та тихонько заплакала в своей кроватке. Эд медленно подошел к той, он стоял над ней, высокий, с разбитыми в очередное воскресенье костяшками, в потертой кофте, смотрел на глубокие, серьезные глаза младенца.
Дети одной матери, но мы росли в совершенно разных мирах. Я росла под крылом любящего отца, была тихой и задумчивой, окруженная отцовской нежностью. Мне не нужно было в семь лет зарабатывать первые деньги, не нужно было вытирать мазуту в холодном гараже и драться во дворе за память о погибшем родителе. Эд не привык к ласке. Не умел принимать заботу и почти никогда не просил о помощи. Если ему было больно, он молчал. Если его он скучал по отцу, то просто дольше обычного смотрел на старую фотографию, стоявшую на серванте. А я была совсем другой. Я могла расстроиться из-за разбитой чашки, расплакаться над грустной книгой или обидеться, если отец не успел прочитать вечером мне сказку. Мне казалось, что все проблемы можно решить разговором. Я верила всем, не понимая почему мой брат смотрит на мир так настороженно, словно каждую минуту ожидая удара. Сначала я не знала, как с ним общаться. Он не сюсюкался со мной, не смеялся громко и не пытался постоянно меня развлекать. Если я задавала ему слишком много вопросов, он обычно отвечал.
Я обижалась и уходила в свою комнату. Но проходило несколько минут и он появлялся у двери.
Он не умел быть ласковым. Он редко говорил красивые слова, редко обнимал меня, но всегда замечал то, что другие пропускали. Если я забывала надеть шапку, он молча возвращался со мной в комнату и сам застегивал куртку. Если расстраивалась, он не говорил пустых слов, оставался рядом, дожидаясь пока я успокоюсь. Ночью мне приснился страшный сон, мне было около 4-ех лет, я проснулась и долго лежала, пытаясь не плакать, чтобы не разбудить родителей. Но брат не спал, лежа в соседней комнате он услышал мои всхлипы и пришел, включил свет и остановился у кровати.
Я тогда не знала, что для Эда слово "папа" было связано с настоящей утратой.
Тогда впервые он позволил обнять себя, его руки были сильным, но рядом с ним я почувствовала себя защищенной.
Мне было около пяти, когда Эду исполнилось восемнадцать. У меня мало воспоминаний из детства, но это я запомнила навсегда. Он въелся в память не словами, а запахами, тяжелым, почти ощутимым страхом. Все началось с бумажного конверта, который мать принесла в дом. Это была повестка. Для любого обычного дома служба в армии, привычный долг. Но для нашей мамы, этот белый листок стал настоящим приговором. Я помню, как мама стояла на кухне, сжимая эту повестку. Её руки так сильно дрожали, что бумага тихо и страшно шелестела. Она не кричала, но из её глаз текли слезы. Я стояла в тот момент в дверном проеме.
Накануне отъезда в доме пахло машинным маслом и дешевым одеколоном, которым папа протирал машинку для стрижки. Эдика стригли прямо на кухне. Мама не смогла на это смотреть и ушла в спальню, а я сидела на табуретке в углу, поджав ноги, завороженно наблюдая. Отец молча проводил машинкой по голове Эда, и густые темные волосы крупными прядями падали на газету. Он стал удивительно похож на того человека с фотографии в рамке, за которой мама всегда жгла свечи. Когда папа закончил, Эд провел ладонью по остриженным волосам, встал и стряхнул с плеч катышки.
День X. Раннее утро, отец держит меня на руках, кутая в свой теплый шарф. Мама висит на шее у Эдика, не в силах разомкнуть пальцев на его спине.
В тот день я впервые поняла, что такое ожидание.
С тех пор, как Эд вернулся из армии, а я немного подросла, наши отношения медленно, но верно менялись. Он был всё так же молчалив, но в его взгляде появилось меньше суровости. Я же, став старше, научилась видеть за его сдержанностью не безразличие, а скрытую заботу. Желание связать свою жизни с медициной пришло ко мне не в один день. Оно зрело постепенно, из маленьких наблюдений. Мне всегда хотелось помогать людям. Я помню, как мой отец всегда учил меня быть внимательной к чужой боли. Помню еще, как Эд вернулся с армии, стал еще более замкнутым, вечные проблемы со сном, как я тогда хотела ему помочь, просто не знала как. В школе я писала сочинение на тему "о будущей профессии" и всегда выбирала медицину. Отец, который видел во мне "звездочку" и всегда оберегал, сначала не хотел отпускать меня далеко от дома.
Мой выбор пал на Казань. Переезд стал моим первым по-настоящему взрослым шагом. Я покинула родительски дом, где каждая мелочь была пропитана любовью. Поселилась в общежитии, в маленькой комнате с несколькими кроватями и стареньким столом. Поначалу было непривычно, вечная тишина, но эта тишина была наполнена другой эмоцией, свободой. Я сама распоряжалась своим временем, сама выбирала куда идти, что делать, с кем общаться. Я могла допоздна гулять по улицам. Я ощущала себя сильной, независимой. Стала более открытой, более острой на язык. Май месяц, почти конец учебы, скоро вручение диплома, но тот вечер остался навсегда в моей памяти, как темное пятно. Мне до сих пор трудно говорить об этом в слух. Блядский вторник. Я задержалась у подруги, совсем не заметив как на улице стало совсем темно. Общежитие было недалеко, ну и я решила срезать путь через знакомый двор, а потом через узкую подворотню, чтобы побыстрее добраться. Когда вошла в подворотню, услышала шаги за спиной. Быстрые, точные, будто за мной. Я ускорила шаг, он ускорил его за мной. Сердце забилось так, что я слышала этот звук в своих ушах. Он схватил меня за руку, прижал к сырой стене, пытаясь заползти ко мне под юбку. В тот момент мир словно остановился, в голове не было никаких мыслей, только страх. Я не понимала, что происходит, не могла поверить, что это происходит со мной. Я чувствовала его дыхание, слышала его противный голос. Я начала сопротивляться, кричала, вырывалась, изо всех сил била сумкой, пыталась укусить, поцарапать, оттолкнуть. Я не давала себя повалить на землю, не позволила зажать мне рот. Кричала так громко, как могла, не ощущая, как срывается голос. В одном из ближайших окон загорелся свет, послышались шаги, голоса. Испугавшись внимания, мужчина отпустил меня и убежал. Я сползла на холодный асфальт, пустая, дрожащая, не в силах пошевелиться, слезы текли, а я и не чувствовала их.
Сейчас мне двадцать четыре года. Я живу в Южном, и единственный человек, на которого я по-настоящему опираюсь, это Эд. Мы прошли с ним через многое, потери, проблемы в службе, но всегда остаемся вместе. Он никогда не лезет в душу с расспросами. После Казани я вернулась совсем другой. Закрытой, колючей, готовой огрызнуться. Эд знает об этом, иногда ловлю его взгляд, тяжёлый, но понимающий. Он видит, как я изменилась. И он не пытается меня вытащить. Он просто стоит рядом, чтобы она не осталась совсем одна. Я не знаю, стану ли я когда-нибудь снова той, какой была до Казани. Скорее всего нет. Но я хотя бы научилась жить с той, которой стала.
Позже по возможности прикреплю картиночек
