- Сообщения
- 106
- Реакции
- 422
Я родилась в 2003 году, в Ростове-на-Дону. Мой город, это не просто точка на карте, это характер, к которому нужно прижиться. Южный, горячий, дерзкий. Тут тишину ненавидят. Моё детство прошло на душных, пыльных улицах Ростова-на-Дону, среди бесконечных гаражных кооперативов, запаха пива и цветущих абрикосов.Я выросла в квартире на восьмом этаже панельки, где вечером всегда кто-то громко говорил по телефону, а на улице сидели деды с бабулями и с семечками, обсуждая новую сплетню района, а рядом маленький магазин, вечно торгующий паленным пивом. Район у нас был странный, тут выживал тот, кто громче всех доказывал свою правоту. Спустя время я поняла, что мой язык - это канцелярский нож, с таким же острым лезвием. И если не научиться им пользоваться, я вскрою вены не только окружающим, но и самой себе. Я не умела сглаживать углы, поняла я это на семейном застолье, у дальней родственницы.
В комнате повисла тяжелая пауза. Тетя Аля поперхнулась чаем, а мама покраснела от стыда за мой язык.
Отец сдержанно улыбнулся, но не защитил меня словами, она долго пыталась донести мне, что так нельзя говорить. Я не поняла тогда смысла фразы «иногда нужно просто кивнуть и улыбнуться». Лицемерие. Мне кажется, я училась понимать это годами.
Мои родители были простыми людьми. Отец - Снежинский Александр Викторович - отец у меня с военной выправкой, полицейский, у него был свой разговор о мире, короткий, чёткий, без эмоций, с ясной границей между правильным и неправильным. Мать - Снежинская (Беляева) Виктория Макаровна - другая, детский-хирург, намного громче, напряжённее, постоянный контроль за тем, как мы выглядим, как себя ведём, кто из соседей что подумает. Она боялась опозориться перед чужими глазами, боялась разговоров за спиной, и это постоянно давило нас.
Моя семья была идеальной только в маминых рассказах для коллег. На деле наш дом напоминал пороховой погреб, в котором фитиль тлел круглосуточно. Отец, всю жизнь пропахал в ростовском уголовном розыске. Он приходил домой глубокой ночью, пропахший дешевым табаком. Он молча разувался, ни проронив ни единого слова, не хотел снова цепляться языками с матерью, вешал кобуру на гвоздь в прихожей и часами сидел на кухне, иногда тупо глядя в стену и глуша водку прямо из горлышка. Служба выпила из него все человеческие эмоции. Их паскудные отношения были главным фоном моего детства. Они не просто ссорились, они уничтожали друг друга морально, используя самые больные точки, которые узнали за годы брака.
Отец в ответ лишь тяжело хмыкал, его челюсти сжимались до хруста, а в глазах загорался недобрый, опасный огонь, который я слишком часто видела дома. А я сидела в своей комнате, не спала, молвила себе под нос: "Когда это уже всё закончится?"
Мне исполнилось четырнадцать, когда это произошло. Ссоры не утихали, с каждым днем они бушевали ещё сильнее. Это был душный июльский вечер, который растягивался навечно, отец вернулся со службы пьяным и злым, на задержании погиб его молодой напарник, парень, которого отец сам вытащил из учебки три месяца назад. Он сидел на потрепанной табуретке в прихожей, тупо глядя на свои пыльные ботинки, и никак не мог расшнуровать их дрожащими руками. Мать вышла в коридор. На ее лице не было ни тени сочувствия, только брезгливость. Она начала говорить медленно, цепляя каждое слово за живое, уничтожая остатки его разрушенного самообладания.
Я стояла в дверях своей комнаты, сжимая кулаки так, что ногти вонзались в ладони. Мой внутренний мир начал рушиться еще сильнее, мое неумение молчать вырывалось из меня, я не могла сдержать уже себя. Я сделала шаг вперед и встала между ними. Мой голос прозвучал на удивление звонко и отчетливо.
В коридоре мгновенно воцарилась гробовая тишина. Слышно было только, как на кухне мерно капает вода из крана. Мама медленно повернула ко мне голову, тяжело сглатывая слюну. Ее глаза, обычно холодные, сейчас горели безумным огнем. Ее идеальный самоконтроль, выстраиваемый годами, рухнул за секунду. Она шагнула ко мне, быстро и уверенно, в моменте я вздрогнула, ее тяжелая ладонь, которой она спасала жизни детей, с глухим звуком врезалась мне в левую щеку. Удар был такой силы, что я отлетела к стене, больно влетевши в дверной косяк. Щеки сразу загорелись, глаза роняли слезы, а в голове помутилось, в ушах зазвенело, а во рту мгновенно разлился горячий вкус крови, удар рассек мне изнутри губу о зубы. Я не верила, что это моя мать. Я вся дрожала, не осмелившись поднять голову в её сторону, а она смотрела на меня, тяжело дыша, ее пальцы мелко дрожали, словно она сама не верила, что ударила меня. Отец медленно поднялся с табуретки. Весь его хмель испарился, уступив место ледяной сосредоточенности. Он подошел к матери, взял ее за запястье и сжал его так, что ее пальцы побелели.
Она всегда была такой мразью? Тихо под нос задаю я себе этот вопрос в очередной вечер. Нет, не всегда. В моих самых ранних, детских воспоминаниях она была совершенно
другой, теплой, пахнущей земляничными духами. Мне было года четыре, когда я сильно заболела. Помню жар, вечно просилась "домой", тяжелое дыхание и то, как мне казалось, что стены комнаты сжимаются, пытаясь меня раздавить. Мама не отходила от моей кровати трое суток. Она прикладывала к моему лбу свои мягкие ладони, пела тихим, грудным голосом старую колыбельную про зайчиков и целовала мое заплаканное лицо. В её взгляде тогда было столько любви, что мне ничего не было страшно. Всё изменилось постепенно, год за годом. Профессия это не просто работа, это ежедневное хождение по краю бездны. Перелом произошел, когда мне исполнилось шесть. Мама не вернулась со смены вовремя. Она пришла под утро, серая, с пустыми глазами. На её операционном столе умер пятилетний мальчик. Первый ребенок, которого она не смогла вытащить. Она не плакала. Она просто зашла в ванную и терла руки жесткой щеткой почти час, пока кожа не покрылась кровавыми ссадинами. - Не трогай меня, - тихо сказала она тогда. - От вас всех пахнет смертью. Отец пытался обнять её, но она оттолкнула его с такой силой, будто он был не своим. После этого случая из нашего дома исчезли ромашки, смех и тепло. Мама начала возвращаться домой поздно, холодная. Она больше не обнимала меня перед сном. Она выжгла в себе жалость, чтобы выжить у операционного стола, но вместе с жалостью она сожгла и всё человеческое внутри нашей семьи. Она остыла, превратившись в инструмент, не способный чувствовать боль.Лёша появился в моей жизни, когда мне исполнилось восемнадцать. Красивый, уверенный в себе, он работал в сфере логистики и умел находить правильные слова. Он окружил меня такой заботой, что моя броня дала трещину, я позволила себе чуть больше, впустив его в свой мир. Впервые в жизни я позволила себе поверить, что могу быть обычной, счастливой девушкой. Мы прожили вместе три года, наша жизнь казалась мне тихой после бури моего детства. Я знала все его привычки, готовила его любимые завтраки, мы копили деньги на собственное жилье, я так сильно хотела этой нормальности. Я видела тревожные звоночки, но упорно закрывала на них глаза. Последний год Лёша стал отдаляться, резкие срывы из дома, СМС-ки со словами "Дорогая, я буду поздно, ложись сама".
Я видела, как он прячет телефон экраном вниз, когда на него приходят сообщения, как меняется его дыхание, когда я спрашиваю о его работе, но я молчала. Я боялась разрушить свою иллюзию счастья. Всё наступило в холодный, слякотный ноябрьский вечер. Я должна была улететь в Москву, но из-за погодных условий все рейсы отменили, Лёша был на работе, думала я так до последнего момента. Я вернулась домой без предупреждения. Дверь нашей квартиры была открыта. Странно..- подумала я про себя. Изнутри доносился громкие стоны девушки и приглушенная музыка. Моё сердце пропустило удар, а лицо уши мгновенно покраснели, не от обиды, а от боли. Я беззвучно сняла обувь и пошла по коридору. Из прихожей спальня была видна, всё было видно в точности, как молодая брюнетка извивается верхом на Лёше. Я застала их на нашей кровати. Лёша и жена его начальника. Вот сука..- пронеслось у меня в голове, но речь далеко шла не о девушке. Они были слишком увлечены друг другом, чтобы заметить мое появление. Я стояла у дверного косяка, скрестив руки на груди, и лишь сухо покашляла в кулак. Наконец Лёша оторвал свой взгляд от брюнетки и повернул голову в мою сторону. Он резко скинут с себя девушку, судорожно пытаясь натянуть на себя одеяло.
Но я молчала. Я не устроила истерик, не заплакала, лишь пожала плечами и ушла в сторону гардеробной, вытащила его большую сумку и кинула в кровати, проронив улыбку, видя отчайные сборы его спутницы. Они вылетели из квартиры через три минуты. В тот вечер я окончательно похоронила в себе способность доверять людям. Моя первая любовь стала моей последней.
После разрыва с Лёшей мой родной город стал душить меня пылью и воспоминаниями. Мне нужна была жесткая встряска, место, где мои чувства будут окончательно стерты. Я подала документы в Учебный Центр, Росгвардия. Служба в Ростовской области стала моей новой реальностью. Мне нравилась четкость приказов и отсутствие необходимости фальшиво улыбаться. Я быстро завоевала уважение сослуживцев своей надежностью. Но моя стажировка едва не закончилась. Я часто думала, что карьера может рухнуть из-за трагедии, но всё оказалось куда хуже. Я уже проходила стажировку, была прислана для проведения психических тестов, всё шло гладко. Но. Моим начальником был подполковник Сперанский - человек "старой закалки", редкостная мразь, который считал, что депрессия лечится нарядом, а ПТСР - всего лишь выдумка для слабаков, его карьера строилась на красивых отчетах и умении вовремя поддакивать руководству. Для него люди были цифрами в таблицах. Если показатели «психологической устойчивости личного состава» были высокими, Сперанский получал премии. Если показатели падали, у него портилось настроение. Всё рухнуло, когда ко мне на обязательное тестирование пришел сержант Денис Воронов. Он только что вернулся из полугодичной командировки. Парень вошел, сел на стул напротив меня. Он смотрел мимо меня, его пальцы мелко дрожали, а когда в коридоре упала папка с документами, Денис едва заметно дернулся, инстинктивно ища глазами укрытие. Я провела тесты. Результаты кричали, глубокое посттравматическое расстройство, суицидальный риск, крайняя степень истощения нервной системы. Его нельзя было подпускать к оружию. Я написала рапорт и отнесла его Сперанскому. Подполковник даже не дочитал. Он швырнул лист мне обратно, и бумага больно резанула меня по пальцу. Наверное, это был знак. Сперанский покраснел. Его лицо исказилось, он ударил кулаком по столу так, что подпрыгнул канцелярский органайзер. Это была война. Сперанский проявил себя как мразь да так, что мои сослуживцы начали обходить меня стороной. А через неделю Денис Воронов закрылся в оружейной комнате и едва не пустил себе пулю в лоб. Его успели скрутить. Меня не уволили. Системе не нужны те, кто бунтует. Меня перевели. Быстро, без лишнего шума, «в связи со служебной необходимостью». Направление - Нижегородская область, лесной массив, подальше от теплого южного солнца.
Лыткарино встретило меня холодным ветром, серым и вечно затянутым небом и тишиной, которую так редко нарушают. Этот город Нижегородской области казался застывшим во времени, бесконечные ряды серых пятиэтажек, промзоны на окраинах и холодная река, укутанная утренним туманом. Здесь люди редко кричали под окнами, не устраивали пьяных разборок во дворах. Город молчал, и это молчание успокаивало мои нервы. Ко мне приходят бойцы после боевых выездов, я не лезу к ним в душу с расспросами. Я просто сижу напротив них в своем кабинете и молчу. Я выдерживаю долгую, тяжелую паузу, глядя им прямо в глаза. И это молчание ломает их защиты быстрее любых тестов. Они начинают говорить сами, выливая всю свою боль, страхи и потому, что человеческая психика не способна вынести этой пустоты. По вечерам я возвращаюсь в свой съемный домик в тихом коттеджном поселке. Я не включаю телевизор, не слушаю музыку. Я завариваю зеленый чай, сажусь на подоконник со своим рыжим котом, часами смотрю на темные улицы. Мой новый якорь? Нас свела судьба, наверное. В Лыткарино я приехала ментальным трупом. Любая попытка заговорить со мной на нерабочие темы натыкалась на вежливую, но непробиваемую стену. А потом появилась София. Стройная блондинка, невысокая, с короткой стрижкой и глазами, в которых застыла усталость всех ночных смен, диспетчер на местной пожарной части. Встретились мы случайно, на территории у одной из кафешек на окраине, она вышла из той, подкуривая ментоловую сигарету, на её физиономии было так и написано "Трудный день". Я врезалась в неё, случайно пролив свой стаканчик с кофе, она недовольно фыркнула, а потом следом расплылась в улыбке при виде меня. Софа стала моей первой и единственной точкой опоры в этом чужом городе, научила меня, что можно сопереживать, не разрушая себя.
Я поморщилась, а следом закашляла.
Последнее редактирование:
