- Сообщения
- 1 364
- Реакции
- 5 014
Глава 1. Запах бензина и крови в лифте.
Я - Ангелина Русакова, позже уже стала Мельникова. Родилась 25 мая 2000 года в Ростове-на-Дону, в трёхкомнатной панельке на Западном, девятый этаж, лифт вонял кошачьим лотком и сигаретами. Летом окна нараспашку, в квартире пахло борщом, который мама варила после смены в детской поликлинике, и одеколоном, которым папа брызгался перед выходом. Папа - Михаил Александрович Русаков - официально торговал стройматериалами, на деле мотался по городу, решал вопросы с бригадами, привозил домой толстые конверты в целлофановых пакетах и прятал их в шкафу за постельным бельём. Я с пяти лет знала, что не надо трогать эти пакеты. Вечерами к нам приезжали дяди на шестёрках и Волгах, курили на кухне в форточку, говорили шёпотом про крышу, про доли, про какого-то армянина, который опять наезжает. Папа был с ними вежливый, но я видела, как у него напрягаются плечи и как он прячет глаза. Иногда он уходил ночью и возвращался под утро с красными глазами и запахом перегара. Мама делала вид, что ничего не замечает, гладила меня по голове и говорила, что папа работает. Всё кончилось 17 октября 2009 года. Мне девять. Душный вечер, я сижу на подоконнике, жую Чупа-Чупс и смотрю, как папа надевает свою любимую кожаную куртку. Он целует меня в макушку, говорит маме: Я быстро, на полчаса, к Серёге. Дверь хлопнула, лифт заскрипел. Через час в подъезде крик. Лифт не работает, я бегу вниз босиком. На площадке первого этажа уже менты, соседка тётя Люда держит маму за плечи, а мама орёт так, что стекла дрожат. Папу убили у кафешки, что напротив нашего дома. Чёрный X5 без номеров, двое в масках, короткая очередь из калаша, и всё. На асфальте осталось только разбитое стекло, кровь и его мобильник, который всё звонил и звонил. Похороны были через три дня. Запах ладана, мокрой земли, дешёвых цветов. Я стояла у могилы в чёрном платье, которое мама купила на рынке, и думала только об одном: если бы он был быстрее, хитрее, и жёстче, то его бы не тронули. С этого дня я перестала плакать при людях. Внутри просто что-то щёлкнуло, и всё. После похорон мама ушла в себя, квартиру продали, переехали в однушку. Денег стало совсем мало, мама брала ночные дежурства. Я научилась варить макароны, стирать в тазике и молчать. В школе меня не трогали, уже тогда во взгляде было что-то такое, от чего пацаны отводили глаза. А внутри уже тогда начала просыпаться какая-то дикая, неуправляемая энергия, тело требовало разрядки, хотя я ещё не понимала, что это будет секс. Я могла часами лежать в темноте и чувствовать, как внутри всё кипит, как хочется чего-то острого, грубого, чтобы хоть на минуту забыть про пустоту после папиной смерти.Глава 2. Когда мир сгорел за двенадцать минут.
В восемнадцать я вышла за Андрея Макарова. Тихий, спокойный, руки не поднимает, работает менеджером в автосалоне. Казалось, вот оно счастье, можно выдохнуть, жить нормально. Поженились через полгода, в двадцать родился Димка. Я впервые за всю жизнь позволила себе любить по-настоящему. Кормила грудью, пела ему колыбельные, покупала ему крошечные кроссовки, планировала садик, школу, свадьбу, чтобы он никогда не знал, каково это, хоронить отца в девять лет. Но уже тогда я поняла, что моё тело живёт отдельной жизнью: секс с Андреем был для меня не просто супружеским долгом, а настоящей одержимостью. Я могла заниматься им каждый день по несколько раз, требовала всё жёстче, дольше, извращённее, связывать, душить слегка, кусать до крови, и даже после этого оставалась голодной. Он иногда шутил, что я его измотаю, а я только улыбалась, это было моё единственное место, где я полностью отключала голову и чувствовала себя живой. Лето 2021-го, Димке пять. Я нашла недорогой лагерь, отзывы хорошие, фотографии красивые. Отправила его на вторую смену. 14 июля, ночь, мне звонят из полиции: Пожар в третьем корпусе. Я ехала всю ночь, с одной мыслью: Только бы успел выбежать. На трассе меня два раза тормозили гаишники, я просто молча показывала права и ехала дальше. В голове крутилось одно и то же Он же умный, он же должен был спрятаться под кровать, он же обещал мне слушаться вожатых, он же знал, что я приеду за ним всегда. А другая часть меня уже кричала без звука: Ты сама его туда отправила, сама. Приехала к лагерю на рассвете, там уже всё оцеплено, запах гари, чёрные бревна, пожарные машины. Меня не пускали за ленточку, следователь молодой лейтенант отвёл в сторону и сказал прямо: Одиннадцать детей, все без шансов. Опознание будет в морге через два-три дня. В этот момент я впервые почувствовала, как внутри меня всё оборвалось. Одна половина меня ещё твердила "Может ошиблись, может, он в больнице, может он спрятался и сейчас выбежит". Другая половина уже знала всё и просто стояла и смотрела, как я умираю на месте. Я даже не заплакала, просто выключилась. Два дня я жила на автопилоте. Спала в машине у морга, пила воду из кулера в коридоре. Ночью сидела на переднем сиденье и шептала в пустоту: Димка, прости маму, прости что не приехала раньше, прости что поверила чужим отзывам. А утром снова включилась та, которая всё ещё ждала чуда. На третий день меня завели в холодную комнату с металлическими столами, по моему телу сразу же пробежал холодок, сотрудники подтянули ящик, приподняли простыню. Лицо обгорело до неузнаваемости, но я узнала сразу: маленькая родинка над губой и обгоревший браслетик из красных ниток, который я ему сплела перед отъездом. В этот момент две мои половины наконец сошлись в одной точке и разорвали меня на куски. Одна кричала: Это не он, это ошибка! Другая тихо, спокойно констатировала: Ты убила своего ребёнка. И эта вторая половина победила навсегда. Я просто кивнула, подписала бумагу, взяла пакет с его вещами: обгоревший рюкзачок, в котором лежал его любимый плюшевый мишка, один кроссовок и кусок футболки с "человеком-пауком". Всё. Потом ещё месяц бумаг, экспертиз, похорон за счёт государства. Я ходила как зомби. Андрей пытался обнять, но я оттолкнула, ели на разных концах стола, спали в разных комнатах, потом просто разъехались. Развод оформили за пятнадцать минут в ЗАГСе на Ворошиловском. После этого я поняла: любить опасно. Любовь убивает. Лучше не любить вообще. Но тело продолжало требовать своего, после похорон я начала трахаться с кем попало, жёстко, без имён и без чувств, в машинах, в подворотнях, по несколько раз за ночь, иногда с двумя-тремя сразу, лишь бы хоть на час забыть, что я убила собственного сына. С тех пор у меня в кошельке лежит кусок обгоревшей футболки. Иногда достаю, трогаю пальцами и надеюсь на то что на телефоне увижу входящий с контакта Сынок. И до сих пор внутри идёт та же война, одна часть всё ещё ждёт, что он выбежит из-за угла и крикнет "Мам, я дома". Другая каждую ночь напоминает: "Ты сама его туда отправила". Это чувство материнской потери будет преследовать меня всю жизнь, и единственное, что его приглушает - это секс, много, грубо, без остановки, до изнеможения, до синяков и хриплого крика.
Глава 3. Первый выстрел и запах пороха.
Весной 2022-го я собрала две сумки, купила билет на поезд Ростов–Нижний и уехала. Просто уехала. Без прощаний, без объяснений. Сняла комнату в хрущёвке, где пахло кошками и жареной картошкой. Устроилась в транспортную контору секретарём. Работа обычная: накладные, счета-фактуры, кофе растворимый три в одном. Но через три месяца я уже знала, кто ворует солярку, кто приписывает тонны, кому носить конверты и в каких кабинетах решают вопросы. Вечерами я ходила в тир на Стрелке. Сначала просто чтобы руки не дрожали от злости, потом чтобы они вообще перестали дрожать. ПМ, потом Глок, потом Сайга, потом АКСУ. Инструктор говорил: Ты не дышишь, когда целишься. Я и правда не дышала. Дома поставила турник в дверной проём, гирю 24 кг на пол, качала спину и плечи, чтобы держать отдачу и чтобы никто никогда не смог меня повалить. В тире встретила Валеру Гибнова. Он только вышел после пятёрки за разбой. Смотрит на меня и говорит: Геля, ты теперь другая. Я ему: Я теперь никакая. Мы начали тренироваться вместе. Он учил бить в горло, выкручивать руку, держать нож обратным хватом. Я училась считать на три хода вперёд, читать людей по глазам и паузам. А по ночам мы трахались так, что стены дрожали, я брала всё, что хотела, и требовала ещё жёстче: на полу, у стены, с удушьем, с пощёчинами, пока не оставались следы на коже. Секс стал для меня вторым дыханием: после каждой тренировки я буквально набрасывалась на него, и чем больнее и грубее, тем лучше. Так и собралась наша группа из четверых-пятерых своих пацанов, которым можно было доверять спиной. Я уже тогда начала вести себя заметно жёстче: если кто-то из пацанов начинал качать права или тянуть с долей, я просто смотрела ему в глаза долгим, ледяным взглядом, говорила одну фразу спокойным голосом, и обычно все вопросы снимались сами. Люди быстро поняли: со мной лучше не спорить, я могу быть намного жёстче, чем любой мужик в бригаде.Глава 4. Гаражи, кровь и семь месяцев в клетке.
Всё началось с седьмого квартала в центре Нижнего. Мы брали своё с ларьков, с перевозок, с тех, кто платил другим, но мог платить нам. Я считала деньги, придумывала схемы, Валера и пацаны держали всех в узде. Работали тихо, без лишнего шума. Первый раз сели по-глупому. Сняли колёса с BMW E60 во дворах. Отогнали в гараж, чтобы продать их для
быстрого навара, а он уже был под колпаком у оперов. Наутро вся бригада в обезьяннике. Мне 158 часть 2 - кража группой лиц. Семь месяцев в СИЗО. Там я научилась молчать, слушать и запоминать, кто с кем и за сколько договаривается. В камере я тоже не скучала - нашла пару надзирательниц и одну сокамерницу, которые понимали, что мне нужно, и давали разрядку, когда совсем припирало: грубо, быстро, в душевой или в ночной тишине, чтобы хоть немного снять напряжение. Вышла по УДО ещё холоднее, ещё злее и ещё более одержимая сексом. После этого работали аккуратнее. Свои гаражи, свои водилы, свои менты на зарплате. К двадцать пяти меня уже звали решать вопросы. Я садилась напротив человека в забегаловке, смотрела в глаза, говорила спокойно, и он отдавал всё сам. Без криков, без крови. Просто понимал, что иначе будет хуже. А если кто-то пытался торговаться или юлить, я уже не церемонилась, а жёстко ставила на место, могла одним взглядом или короткой фразой сломать человека так, что он потом сам звонил и умолял простить. Люди начали бояться меня по-настоящему, и это мне нравилось.
быстрого навара, а он уже был под колпаком у оперов. Наутро вся бригада в обезьяннике. Мне 158 часть 2 - кража группой лиц. Семь месяцев в СИЗО. Там я научилась молчать, слушать и запоминать, кто с кем и за сколько договаривается. В камере я тоже не скучала - нашла пару надзирательниц и одну сокамерницу, которые понимали, что мне нужно, и давали разрядку, когда совсем припирало: грубо, быстро, в душевой или в ночной тишине, чтобы хоть немного снять напряжение. Вышла по УДО ещё холоднее, ещё злее и ещё более одержимая сексом. После этого работали аккуратнее. Свои гаражи, свои водилы, свои менты на зарплате. К двадцать пяти меня уже звали решать вопросы. Я садилась напротив человека в забегаловке, смотрела в глаза, говорила спокойно, и он отдавал всё сам. Без криков, без крови. Просто понимал, что иначе будет хуже. А если кто-то пытался торговаться или юлить, я уже не церемонилась, а жёстко ставила на место, могла одним взглядом или короткой фразой сломать человека так, что он потом сам звонил и умолял простить. Люди начали бояться меня по-настоящему, и это мне нравилось.Глава 5. Когда свои становятся чужими.
Время шло, и чем дальше, тем больше всё сыпалось. Пацаны начали делить деньги, кто-то побежал к ментам, кто-то просто устал и хотел нормальной жизни. Начались стрелки на пустырях, потом исчезновения. Я поняла: пора валить. Забрала свою долю наличкой в спортивной сумке, обняла Валеру в последний раз и исчезла. Сняла квартиру, сменила симки, обрезала волосы и стала просто Ангелиной без прошлого. Но тело продолжало требовать своего - я снимала мужиков в барах, трахалась в машинах, в гостиницах, иногда по двое-трое за ночь, жёстко, без пощады, используя их как мясо, чтобы хоть на пару часов заглушить внутренний крик. Секс стал единственным, что ещё заставляло меня чувствовать, что я жива и контролирую хоть что-то в этом мире.Глава 5/1. Когда встречаются два ножа.
В тот же год пересеклась с Сергеем Мельниковым. Ему сорок, бывший оперативник ФСБ, тогда уже начальник управления МВД. Сначала дела: я давала инфу про старые точки, он закрывал глаза на мои старые грехи. Потом ужин в ресторане. Потом ночь в его квартире. Потом кольцо. Он не спрашивал про прошлое. Просто сказал однажды: Ты мне нужна такая, какая есть. Со всем багажом. Я ответила: Я беру только тех, кто не предаёт. Поженились тихо, в ЗАГСе, без платьев и гостей. Он почистил всё, что можно было почистить: судимость, старые дела, свидетели либо уехали, либо замолчали навсегда. Секс с ним был другим, взрослым, жёстким, умелым. Я могла кончать по десять-пятнадцать раз за ночь, кусать его до крови, требовать, чтобы он держал меня за горло, и всё равно хотела ещё и ещё. Он знал, как меня держать, как ломать и собирать заново, и именно это меня
заводило сильнее всего. В один момент он мне сказал: Пора выходить из тени, полностью. Сначала я стала его неофициальным советником по разным вопросам. Сидела на совещаниях в его кабинете, когда приходили главы районов и бизнесмены, которые раньше мне в ноги кланялись. Он просто ставил рядом стул и говорил "Ангелина Михайловна подскажет". Через полгода меня уже знали все, от глав муниципалитетов до замов министров. Выборы губернатора, старику который сидел до этого, нашли кучу косяков - тендеры, земля, дачи. Сергей лично вёл дело. Через три месяца тот ушёл, по состоянию здоровья, а на его место поставили молодого, амбициозного Брекоткина Артёма Константиновича. Он за собой привёл такого человека как Дядькин Максим Иванович. И вот тогда, Сергей сказал: Нужен человек, который будет давать нужную информацию на определённого человека. И этот человек - ты. Я прошла через все фильтры, комиссия по этике, проверка ФСБ, собеседование в администрации губернатора. Всё чисто благодаря Сергею и его полезным знакомствам. Спустя время вышел указ о моём назначении на руководителя аппарата правительства, уже с этого времени я начала ходить на обед высшими чинами правительства, и обзаводиться полезными для меня связями. Время шло, и буквально спустя год Дядькин подаёт в отставку, я решила не упускать своего шанса, и предложила Брекоткину свою кандидатуру, уже в Июле этого же года, вышел указ о моём назначении заместителем губернатора. Мне двадцать пять, в первый день в кабинете я открыла окно, посмотрела на Останкинскую башню и поняла: Я больше не прячусь. Теперь я сама пишу правила. И с этого момента, я начала учиться языку власти. А Сергей теперь открыто говорил мне по ночам, после того как я выжимала из него всё до последней капли: Теперь ты - власть, и сама решаешь кому быть в этой области - а кому нет.
заводило сильнее всего. В один момент он мне сказал: Пора выходить из тени, полностью. Сначала я стала его неофициальным советником по разным вопросам. Сидела на совещаниях в его кабинете, когда приходили главы районов и бизнесмены, которые раньше мне в ноги кланялись. Он просто ставил рядом стул и говорил "Ангелина Михайловна подскажет". Через полгода меня уже знали все, от глав муниципалитетов до замов министров. Выборы губернатора, старику который сидел до этого, нашли кучу косяков - тендеры, земля, дачи. Сергей лично вёл дело. Через три месяца тот ушёл, по состоянию здоровья, а на его место поставили молодого, амбициозного Брекоткина Артёма Константиновича. Он за собой привёл такого человека как Дядькин Максим Иванович. И вот тогда, Сергей сказал: Нужен человек, который будет давать нужную информацию на определённого человека. И этот человек - ты. Я прошла через все фильтры, комиссия по этике, проверка ФСБ, собеседование в администрации губернатора. Всё чисто благодаря Сергею и его полезным знакомствам. Спустя время вышел указ о моём назначении на руководителя аппарата правительства, уже с этого времени я начала ходить на обед высшими чинами правительства, и обзаводиться полезными для меня связями. Время шло, и буквально спустя год Дядькин подаёт в отставку, я решила не упускать своего шанса, и предложила Брекоткину свою кандидатуру, уже в Июле этого же года, вышел указ о моём назначении заместителем губернатора. Мне двадцать пять, в первый день в кабинете я открыла окно, посмотрела на Останкинскую башню и поняла: Я больше не прячусь. Теперь я сама пишу правила. И с этого момента, я начала учиться языку власти. А Сергей теперь открыто говорил мне по ночам, после того как я выжимала из него всё до последней капли: Теперь ты - власть, и сама решаешь кому быть в этой области - а кому нет.Глава 6. Кабинет с видом на башню.
Мне двадцать шесть. Я - Мельникова Ангелина Михайловна, заместитель губернатора Нижегородской области по внутренней политике и связям с муниципалитетами. Сижу в кабинете на втором этаже администрации, смотрю на башню и подписываю бумаги, от которых у других трясутся руки. На совещаниях говорю мало, но когда говорю, то в зале 
тишина. Теперь я веду себя ещё жёстче: если кто-то пытается юлить, тянуть время или не выполнять указания, я просто обрываю на полуслове, смотрю прямо в глаза и ставлю вопрос так ребром, что человек сразу понимает, что со мной лучше не спорить, иначе последствия будут быстрыми и болезненными. Я уже не церемонюсь ни с кем, ни с главами районов, ни с бизнесменами, ни даже с теми, кто раньше считал себя неприкасаемыми. Раз в неделю езжу на закрытый полигон, отстреливаю пару магазинов из ПМ-а, чтобы руки помнили, каково это держать оружие. С Сергеем детей не заводим, потому что оба знаем цену боли. Зато в постели мы отрываемся по полной, я всё та же нимфоманка, и он это знает и принимает: может быть по три-четыре часа без перерыва, с игрушками, с грубостью, с полным подчинением и полным доминированием одновременно. Те, кто помнит меня по Централу, до сих пор здороваются первыми и отводят взгляд. Они знают: если я решила, то спорить уже бесполезно. Прошлое никуда не делось. Оно просто стало фундаментом. И я на нём стою крепко. Как стояла в девять лет у могилы отца. Как стояла в двадцать один на опознании сына. Как стою сейчас в костюме за миллион и с пропуском в администрацию. Я выжила. И теперь решаю, кто выживет дальше. А тело моё по-прежнему требует своего каждый день, иногда прямо в кабинете, иногда в машине по дороге домой, иногда среди ночи я будила Сергея и брала то, что мне нужно. Потому что только в эти моменты я наконец-то чувствую, что полностью контролирую хотя бы саму себя. Жёсткая, холодная, неумолимая - вот какая я теперь. И мне это нравится.
тишина. Теперь я веду себя ещё жёстче: если кто-то пытается юлить, тянуть время или не выполнять указания, я просто обрываю на полуслове, смотрю прямо в глаза и ставлю вопрос так ребром, что человек сразу понимает, что со мной лучше не спорить, иначе последствия будут быстрыми и болезненными. Я уже не церемонюсь ни с кем, ни с главами районов, ни с бизнесменами, ни даже с теми, кто раньше считал себя неприкасаемыми. Раз в неделю езжу на закрытый полигон, отстреливаю пару магазинов из ПМ-а, чтобы руки помнили, каково это держать оружие. С Сергеем детей не заводим, потому что оба знаем цену боли. Зато в постели мы отрываемся по полной, я всё та же нимфоманка, и он это знает и принимает: может быть по три-четыре часа без перерыва, с игрушками, с грубостью, с полным подчинением и полным доминированием одновременно. Те, кто помнит меня по Централу, до сих пор здороваются первыми и отводят взгляд. Они знают: если я решила, то спорить уже бесполезно. Прошлое никуда не делось. Оно просто стало фундаментом. И я на нём стою крепко. Как стояла в девять лет у могилы отца. Как стояла в двадцать один на опознании сына. Как стою сейчас в костюме за миллион и с пропуском в администрацию. Я выжила. И теперь решаю, кто выживет дальше. А тело моё по-прежнему требует своего каждый день, иногда прямо в кабинете, иногда в машине по дороге домой, иногда среди ночи я будила Сергея и брала то, что мне нужно. Потому что только в эти моменты я наконец-то чувствую, что полностью контролирую хотя бы саму себя. Жёсткая, холодная, неумолимая - вот какая я теперь. И мне это нравится.
