Город просыпается постепенно – сначала загораются окна многоэтажек, затем открываются магазины и кофейни, а вслед за ними улицы заполняются людьми, которым нужно успеть на работу, отвезти детей в школу или решить привычные повседневные дела. И среди этого неторопливого, но непрерывного движения начинается служба сотрудников Госавтоинспекции. Отношения водителя и автоинспектора – тема до банального вечная и неисчерпаемая. О том, как они нескрываемо «любят» друг друга, слагают анекдоты, легенды, выпускают памфлеты и фельетоны. Вроде, пока только романы не пишут. В своей деятельности инспекторы ГАИ периодически используют некоторые малоизвестные приемы и хитрости. Иногда подобные уловки могут обернуться серьезными неприятностями даже для вполне добропорядочных водителей, причем не обязательно по злому умыслу сотрудника ГИБДД, а просто по стечению обстоятельств. Семёнов - трасса на Бусаево, там после дождя ям, могут быть аварии. И всем: сегодня рейд по тонировке и ремням». В Лыткарино все знали, что рейды часто совпадали с днями, когда в город приезжал областной прокурор - но вслух об этом не говорили. Служба в ДПС здесь была сродни постоянной балансировке. С одной стороны - строгие нормативы, отчёты, планы по выявлению нарушений, с которыми начальство в областном центре не считало нужным соотносить реалии маленького города. Инспекторам приходится каждый раз решать, где заканчивается формальность и начинается здравый смысл. Смена заканчивается в восемь утра. По-хорошему дальше должен быть душ, тарелка чего-нибудь горячего, шторы наглухо и сон до вечера - организм, отстоявший ночь на трассе, именно на это и рассчитывает. Но в октябре организм никто не спрашивает. Потому что в гараже с пятницы собраны чучела, в углу стоит чехол, а в телефоне с двух часов ночи висит сообщение от напарника: «Выезд в четыре. Только попробуй уснуть». Переодевание - отдельный обряд. Китель на плечики, фуражка на полку, и через десять минут от инспектора остаётся одна выправка да привычка коситься в зеркала. Светоотражающий жилет меняется на болотники, жезл - на ружьё в чехле, радар - на манок, который всю неделю валялся в бардачке и честно пугал домашних. Патрульная машина остаётся у отдела под фонарём, а со двора выезжает «УАЗик» - без проблесковых, зато с печкой, которая греет строго левую ногу водителя и больше никого. Дорогу до разливов эти люди знают лучше, чем собственный маршрут патрулирования. Каждый поворот, каждую яму - только не по сводкам, а по прошлогоднему «сели на мосты и вдвоём толкали до рассвета». Термос зажат между сиденьями, фары выхватывают из тумана скошенное поле, в салоне идёт вечный спор, с какой стороны камыша садиться и кто в прошлый раз обещал взять лишнюю пачку патронов - и не взял. А на берегу случается то, ради чего, кажется, всё и затевается. К скрадку подходит егерь, здоровается и просит путёвку и охотничий билет. И человек, который восемь часов назад сам светил фонариком в чужие документы и выслушивал «командир, да я тут только до дома», лезет в карман, достаёт сложенные вчетверо бумажки и - предъявляет. Молча. Вдумчиво. С выражением лица, которому стоило бы посвятить отдельную главу в учебнике по профессиональной этике. Домой они вернутся к обеду, мокрые, красноглазые, довольные и, скорее всего, без утки. Зато с историей, которую на разводе будут пересказывать ещё неделю - и с каждым разом всё ближе к художественной литературе.
О чем старик Прокофий рассказывал тебе на прошлой неделе? А-а-а, точно-точно, вспомнил.. село Гарель, говоришь? Да, дела.. я расскажу тебе, что это за село. Вот ты видишь сейчас – изба, двор, колодец… А раньше… Раньше тут жизнь кипела, настоящая. Село наше, оно ж не просто так – оно корнями в землю уходило, а вершками до неба тянулось. Называлось оно… а, да какая уж теперь разница, как называлось. Называется оно сейчас – ничем.
Помнится мне, когда я пацаном был, тут народу – видимо-невидимо. Мужики с бородою до пояса, бабы в платках… Шум, гам, смех детский, собак лай. У каждого двор свой, хозяйство. Свои огороды, свои поля. Каждый знал свое место, свою работу. Жили по-божески, не богато, но и не голодали. А река-то наша, Савала, она ж кормилица была. Рыбы – косяками ходила. Весной – нерест, так все село на берег выходило, тут и рыбаки, и бабы с корзинами. Уху варили, вялили, солили. А летом – купанье, песни у костра. Молодежь резвилась, свадьбы играли. Вся жизнь – от песни до песни, от праздника до праздника. Пасха – колокольный звон на всю округу. Рождество – колядки, ряженые. И все друг друга знали, друг другу помогали. Если беда – всем миром выручали. Если праздник – то и праздник на весь мир. А потом… Потом всё пошло прахом. Сначала колхозы эти дурацкие. Забрали у людей землю, скотину. Говорили, мол, будем жить лучше. Ну, поживём – увидим. А лучше не стало. Только душу из людей вынули, самостоятельность отняли. Потом молодежь потянулась в города. Там, говорят, легче. А чего тут легче? Тут – земля, работа честная. А там – грязь, суета, бездушные каменные дома. И не стало молодежи. Сначала понемногу, потом – волнами. Уехали, и больше не вернулись. Теперь вот – остались мы, старики. Да пара семей приезжих, видят в этом как в даче, а не в доме. У каждого свой телевизор, свой интернет. А друг друга и не знают. И помощь нужна – порой спросить не у кого. Вот и смотришь – изба стоит, а внутри – тишина. Окна бьются, крыша течет. А раньше – тут смех разливался, тут песни пелись. Тут жизнь была. Забыли, как мы жили, как мы трудились, как мы Родину любили. Село – оно ведь как человек. Если его не кормить, не поить, не любоваться им – он и захиреет. Так и наше село – забыли, вот и захирело. На южных просторах необъятной России, там, где поля золотистой пшеницы встречаются с синим бархатом небес, раскинулось маленькое, почти забытое село. Нет, вы не найдете его на ярких туристических буклетах, не услышите о нем в громких новостях. Это место, словно застывшее во времени, хранится в памяти немногих, кто еще помнит его тихую, размеренную жизнь. Домики здесь – это не просто строения, а повидавшие виды истории. Срубы, покосившиеся от времени, но все еще крепкие, стоят друг к другу, как старые друзья, делясь солнечными лучами и прохладой теней. Окна, словно глаза, смотрят на мир, храня в себе отголоски прошлых столетий. На окнах – резные наличники, когда-то яркие, а теперь подернутые патиной времени, но все еще хранящие тепло рук, которые их создавали. Некоторые дома заброшены: окна заколочены, двери плотно закрыты, а вокруг них раскинулся буйный сад, где яблони и вишни цветут и плодоносят, словно не замечая ушедших хозяев. В этом селе природа – настоящая хозяйка. Широкие, разбитые грунтовые дороги, пыльные летом и вязкие весной, ведут через поля. Березы, тонкие и стройные, склоняются над ними, словно приветствуя редких путников. Высокие травы качаются на ветру, унося в воздух ароматы полевых цветов и нагретой земли. На окраине, где село плавно перетекает в лес, слышно пение птиц, шорох листьев под лапами лесных обитателей. Речка, тихая и спокойная, петляет среди зарослей ивняка, отражая в своих водах безмятежное небо. Жизнь в селе течет неспешно, подчиняясь природным ритмам. Утром, еще до рассвета, в редких домах загорается свет. Старики, с лицами, исчерченными глубокими морщинами, выходит на крыльцо, чтобы вдохнуть свежий утренний воздух. Днем – редкие звуки: скрип колодца, лай собаки, где-то вдалеке – рокот трактора. Дети, если они здесь еще есть, играют у околицы, их звонкие голоса теряются на фоне тишины. Вечером, когда солнце клонится к закату, на небе зажигаются звезды, яркие и далекие, а в окнах домов мерцает теплый свет – то здесь, то там, напоминая, что жизнь, пусть и тихая, продолжается. Жители этого забытого уголка – народ простой, но мудрый. Они помнят времена, когда село было больше, когда здесь кипела жизнь, работали клубы, ходили автобусы. Эти воспоминания, словно драгоценные камни, они бережно хранят в своих сердцах. Они знают историю каждого дома, каждого дерева, каждого холма. Они – хранители прошлого, живые нити, связывающие настоящее с прошлым.
