euro
Motion+
- Сообщения
- 518
- Реакции
- 632
— За что ж ты их так, Ворошилов?
— А они просили. Глазами.
Обычный вроде бы сон, да только липкий такой, тягучий, как патока. Приснилось, что всё когда-нибудь кончается. Что за всё, что я натворил, за всех, кого я... ну ты понял, приходит вдруг какая-то дикая, нелепая ответственность. Сижу я будто бы на скамье подсудимых. Не в камере, нет — сразу на скамье, как в кино старом, когда уже всё решено, а тебя просто показывают публике. Судья — старая грымза с лицом моей учительницы из детдома. Помню, она меня всегда линейкой по рукам била. За правду била. А тут она на меня смотрит поверх очков и говорит:
— Ворошилов. Семь эпизодов. Семь трупов. Трое посаженных липово. Десятки искалеченных судеб. Признаёте? Я хочу ей сказать: "Так это ж работа, Марь Иванна. Я ж порядок наводил. Бандитов валил, мразей всяких, которые приличных людей обижали. Я ж за справедливость!". А язык не ворочается. Будто ваты в рот напихали.
Она головой качает, очки поправляет.
— Не за справедливость, Ворошилов. За удовольствие. Ты ж сам признавался: "Люблю последний вздох клиента". Это ж не про работу, это ж про душу черную. И тут вскакивает прокурор. Молодой, чистенький, как мент с плаката "Служу закону". Папку раскрывает, а там — фотографии. Все, кого я успокоил. Все, кому я "помог". Смотрят на меня с этих фото. Молчат. Но так смотрят, будто дыру во мне прожигают.
— Гражданин Ворошилов, — говорит прокурор, а голос сладкий, как сироп, — вы осознаёте, что вы не лучше тех, кого убивали? Что вы сами стали тем, с чем боролись? Маньяк в погонах. Садист при удостоверении. Я хочу ему вмазать. Прямо здесь, при всех. Хочу через стол перегнуться и сказать: "Ща, щенок, я тебе покажу садиста!" А рука не поднимается. Словно я не я, а кто-то другой. Слабый. Обычный. Судья встает. Лист бумаги берет. Приговор. — Именем Российской Федерации... к высшей мере... И тут я просыпаюсь.
Вздрагиваю так, что чуть с дивана не падаю. Сердце колотится, как отбойный молоток. Руки трясутся. Смотрю на ладони — чистые. Ни крови, ни пыли. Телефон рядом лежит. Пистолет под подушкой. Окно открыто, ветер занавеску колышет. Секунду сижу, дыхание ловлю. А потом доходит. Смешно стало. Сначала тихонько, потом громче, потом уже в голос ржу, в подушку уткнувшись. Это ж сон был. Просто сон. Никакого суда нет. Никаких свидетелей. Никакой Марь Иванны с линейкой.
Выхожу на кухню, наливаю воды, смотрю в окно. Город спит. Где-то там, внизу, ходят мои будущие "клиенты". Воры, гопота, убийцы. Или просто те, кто подвернулся под руку. Кто мне сегодня ночью не понравится. Странное дело — совесть. Вроде и нет её, а сны такие подкидывает, будто она есть. Ладно. Пойду умоюсь. Рабочий день начинается.
Утро встречает меня серым небом и запахом помойки, которую не вывозили третью неделю. Где-то лает собака. Где-то орет магнитола в машине — шансон, конечно, какой же еще. На лавочке у подъезда местная алкашня уже приняла на грудь, хотя на часах только восемь.
— Здарова, Ворошилов, — мычит Степаныч, вечный пьяница с третьего этажа. — Че такой хмурый?
— Приснилось, Степаныч, что меня судят, — отвечаю, доставая сигарету.
— Кому ж ты нужен, Ворошилов, чтоб тебя судить? Тебя ж сами менты боятся. Зажигалка чиркает, дым лезет в легкие, прогоняя остатки ночного угара. Степаныч прав. Кому я нужен? Я сам по себе. Я — закон.
Она мешать начала не сразу. Сначала просто фигурировала в сводках, какая-то чиновница из аппарата, мелкая сошка, думал я. Но потом мои люди стукнули, что через неё бабло уходит на ту сторону, что она своих прикрывает, а моих сдаёт. Я тогда присмотрелся. И правда — пару моих стволов накрыли именно по её наводке. Трое моих знакомых сели, один вообще исчез. Терять авторитет из-за какой-то суки я не собирался. Неделю следил. Я на Кадиллаке Эскалейд четвёртый, чёрный, тонировка под ноль. Выезжала всегда с правительственного гаража, но маршруты меняла, сука, умная. То в офис, то в спортзал, то в бутики, то на квартиру какую-то на окраине. Там, кстати, мужик её ждал, не муж, так, любовник, мелкий фраерок. Я его потом тоже успокоил, но это уже после.
Жучков натыкал везде. Первый — под днище, магнитный, китайский, но работает. Второй — в салон, за пластик панели, пока она в кафе кофе пила. Третий — в сумку, пока в бутике мерила платье. Слышал всё: звонки, разговоры с кураторами, даже как она с подружками ржёт. Слушал и зверел. Она не просто работала на чужих, она ещё и насмехалась, называла моих людей «быдлом», а меня — «мясником без мозгов». Ничего, думаю, скоро ты увидишь этого мясника вблизи. Удобный момент пришёл вечером в четверг. Она выехала из офиса поздно, одна. Я на своей тачке сзади, держусь в потоке. Светофоры, пробки, она никуда не торопится. Заехала на заправку — я мимо проехал, встал за углом. Когда выехала, пристроился снова. Трасса пустая, вечерняя, за город потянулась. Там, где лес начинается, я её и подрезал. Вышел, ствол в окно. Она сначала не поняла, смотрит зло, как на гаишника. Но когда увидела глаза — побледнела. Я дверь открыл, сказал тихо: Перелезай назад, за руль сяду я. Она молча перелезла, руки трясутся, но молчит. Умная. Знала, что если заорет — сразу конец.
Я сел за руль, газанул. Свернул с трассы в лес, по грунтовке, дальше, дальше, пока огни города не исчезли. Она на заднем сиденье сидела, смотрела в окно и молчала. Только дышала часто. Часа два плутал, пока не доехал до Гарели. Деревня мёртвая, дома заколочены, только кладбище за околицей чернеет крестами. За часовней разваленной плита бетонная. Я вышел, отодвинул её, показал стволом: Пошла. Она вылезла, споткнулась, но устояла. Смотрит на лестницу вниз, на темноту, и молчит. А глаза уже мокрые. Спустились. Я включил свет, генератор затарахтел, лампочки замигали. Коридор, комнаты, в конце моя мастерская. Стол железный, крюки в стенах, инструмент разложен. Она как увидела — задышала ещё чаще, но не закричала. Только губы трясутся и слёзы потекли.
Я подвёл её к крюку. Спросил: «Сама полезешь или помочь?» Она не ответила. Тогда я взял её за волосы, приподнял, зацепил верёвку за крюк, привязал к ноге. Она повисла, голова вниз, руки по полу волочатся. Хорошо. Кляп в рот — чтоб не орала, хотя тут всё равно никто не услышит. Снял с неё куртку, кофту, дальше раздевать не стал — не для этого брал. Взял нож, подошёл. Она мычит, дёргается, веревка ногу режет, но висит крепко.
— Слышь, — говорю, — ты моих людей сдавала. Мой доход из-за тебя накрыли. Друзья мои сели. Один вообще пропал. Ты знала, что так будет? Она головой трясёт, мычит, глаза огромные, слёзы градом .— Не знала? — усмехнулся. — А теперь узнаешь.
Начал с рук. Левая первая. Отрубил кисть одним ударом, топориком, остро наточенным. Она взвыла сквозь кляп, забилась, кровь хлестанула, на пол, на стены. Кисть упала, я отшвырнул в угол. Она висит, дёргается, мычит, глаза закатились почти. Я подождал, пока оклемается. Минуты через три задышала снова, смотрит на меня, уже не плачет — просто смотрит, как зверь подранок.
— Вкусно? — спрашиваю. — Это тебе за первого.
Правая рука. Топорик — хрясь, кисть отлетела. Она заорала, но глухо, сквозь тряпку. Тело ходуном, нога в верёвке трещит, но держит. Кровь хлещет сильнее, на пол лужа натекает, в сапогах хлюпает. Я топор отложил, нож взял. Подошёл спереди, живот ей разрезал. Сверху вниз, от груди до паха. Кожа разошлась, жир, мышцы, а потом кишки полезли наружу, тёплые, скользкие. Она забилась так, что чуть с крюка не сорвалась, мычит, орёт, глаза бешеные. Кишки всё лезут и лезут, на пол шлёпаются, кровь ручьём. Я руку запустил внутрь, нащупал что-то, сжал, a она вздрогнула и затихла на секунду, только дышит часто-часто.
Потом ниже пошёл. Пизду её вспорол, глубоко, до кости. Там кровища чёрная, густая, течёт по ногам, смешивается с остальным. Она уже не мычит, только хрипит и дёргается мелко, как в припадке. Я отошёл, посмотрел. Висит кусок мяса, кишки на полу, рук нет, из живота всё наружу, лицо белое, глаз один закрылся, второй открыт и смотрит в никуда. Красивая была баба. Теперь мясо. Она ещё дышала. Долго дышала. Минут двадцать, наверное. Я сидел в углу, курил, смотрел. Как она вздрагивает, как кровь капает, как кишки шевелятся. Интересно было, сколько протянет. Потом затихла. Совсем. Я подошёл, проверил пульс — нету. Глаза открытые, остекленели. Готово.
Шмелёв первый заговорил. Он у них за старшего, башковитый, схемы рисует, риски считает. Сказал: хотим в область плотно заходить, но нужна твоя крыша, Ворошилов. Местные менты душат, конкуренты наезжают, а мы расти хотим. Я посмотрел в зеркало заднего вида. Рублёв кивнул, Гаги улыбнулся. Свои, в общем. Я говорю: условия мои. Крыша - это треть. И не только с вас, но и с тех, кого вы под себя подомнёте. Они переглянулись. Шмелёв спросил: а если мы всю область возьмём? Я усмехнулся: тогда треть со всей области. Торг уместен только в одном случае — если вы против меня пойдёте. Но вы же не пойдёте? Рублёв засмеялся. Гаги сказал: Ворошилов, ты дурак? Мы с тобой, какие вопросы. Я на тебя в школе молился, ты меня от ментов отмазывал. Я память храню. Я кивнул. Ну раз так, тогда работаем. Разъехались. Я ещё в баню зашёл, попарился, подумал. Новые союзники — это хорошо. Старые друзья — ещё лучше. Но глаз с них не спускать. В бизнесе друзей нет, есть партнёры. А Гаги... Посмотрим. Дальше завертелось.
Лыткаринские начали заходить быстро. Сначала трасса, потом районные центры, потом мелкие города. Везде ставили свои точки, везде крыша моя. Я звонил, говорил: Лыткаринские — наши, не трогать.
Деньги потекли. Сначала дипломаты, потом сумки, потом уже чемоданы. Привозили ко мне в офис, реже домой, иногда на кладбище, в подвал. Там у меня схрон оборудован, за гермодверью. Доллары, евро, рубли — всё в пачках, перетянуто резинками, хрустит. Я любил сидеть в подвале, пересчитывать, слушать этот шелест. Запах краски, бумаги, денег. Это лучший запах в мире.
Отмывали через коммерсов. У меня совместно с коллегами под крышей были рестораны, бани, ЧОПы. Туда заводили наличку, проводили как выручку, потом на счета, потом в дело. Бухгалтеры у меня толковые, за отдельную долю работали, всё чисто. Налоговая не лезла, потому что я и туда своих людей пристроил. Система работала как часы. Оружие пошло вагонами. Буквально. Вагоны с контейнерами, с запчастями, с металлоломом. А внутри — стволы. Автоматы, пистолеты, гранаты, даже пара пулемётов была. Всё в масле, в пакетах, упаковано плотно. Разгружали ночами на старых складах. Я приезжал, смотрел, как парни таскают ящики. Красиво работали, без суеты, без лишних слов. Потом оружие шло дальше: в область, в соседние регионы, кому надо. Навар с каждого ствола — в общак.
Наркота отдельная история. Привозили фурами, тайники в шинах, в полостях, в продуктах. Синтетика, опиаты, трава. Всё упаковано, чисто, дозировано. Расходилось по точкам быстро, иногда прямо с колёс. Мои люди на дорогах не цепляли, потому что я сказал: не цеплять. Деньги капали каждую неделю, каждый месяц. Я уже сбился со счёта, сколько там в подвале. Шмелёв приезжал раз в месяц, отчитывался. Рублёв иногда с ним, иногда сам по делам. Гаги заходил чаще, по старой памяти. Сидели, пили чай, вспоминали Москву, школу, молодость. Он спрашивал: не тяжело? Я говорил: а кому сейчас легко? Работаем.
Сейчас вся область под нами. Криминал контролируем, менты наши, коммерсы платят. Система коррумпирована от низа до верха, и это работает. Люди думают, что живут в законе, а живут они под системной красных. Просто не знают об этом. Я иногда выхожу на улицу, смотрю на город. Огни, машины, люди спешат. Забавляет, что каждый их шаг, каждый рубль, каждый вздох — всё под системой. И это кайф. Жизнь продолжается. Доллары шелестят, вагоны идут, новые клиенты появляются. Лыткаринские постепенно растут, коммерсы плодятся, система движется. А я сижу сверху и смотрю. Иногда помогаю, иногда убираю. Как надо. Работу свою я люблю. Особенно когда всё идёт по плану.
