Artem Malinov
Faction Leader
- Сообщения
- 611
- Реакции
- 392
Глава первая.
Малинов Артем Сергеевич - Начальник.
Малинов Артем Сергеевич - Начальник.
Кабинет нынешнего начальника уголовного розыска нашей Нижегородской глубинки - Малинова Артем Сергеевича, уже давно пропах химией для пола, по которой утром прошлась техничка, и остывшим чаем с бергамотом. Видать, бухгалтерша зачем-то купила такой пакет, забыла на столе, и теперь Малинов заваривал уже третью неделю, потому что выбросить было жалко, а в магазин идти некогда. Чай остыл уже час назад, но кружка стояла на краю стола, придвинутая к ладони, и он иногда подносил её к губам и ставил обратно - машинально, просто, наверное, привычка?А за окном, тем временем, серый завод и бесцветные квартиры. Не человек, не зверь, а железный организм, который переваривал металл и выдавал на-гора машины, из которых потом делали то, что называлось жизнью. Дым, пар, гул - звук такой низкий, что его слышали не ушами,а нутром, он проходил сквозь стены, сквозь бетон, сквозь человека, который сидел в этом кабинете и смотрел на завод, но видел что-то другое. Наверное, такая атмосфера вполне подходила для оперативников с оперблока? Всё это - глушило "побочку" прибывших в отдел. Но нет, сидя за креслом у героя дернулся глаз. Левый. Хронический тик, который появился года три назад, когда он ещё был замом, а начальник уходил на пенсию, оставляя ему стол, кресло и долги, которые нужно было закрывать. Глаз дергался не от нервов, нет - от усталости, которая въелась в кости, как пропахшая мaзyтoм одежка, и её не отмыть, не отскрести, останется навсегда.В коридоре слышна болтовня нескольких оперов, Межидов, и, кажется Невский с Пехотиным, видать ржут над Шубиным, который где-то посеял свой ПМ. Однако, помимо этого балагана, в кордире слышен и скрип двери,которую давно пора было поменять, но руки не доходили, точнее, руки доходили, но сил в них уже не было.
Скрип пронзил память острым и Малинов на миг провалился в своё прошлое..
Глава вторая. Ремень.
Скрип отцовского ремня. Это ведь, тот же звук, да?
Скрип отцовского ремня. Это ведь, тот же звук, да?
Эта кожаная петля сгибается пополам, и воздух разрезается со свистом, прежде чем встретиться с телом. Отец не бил просто так, это он таким способ, типо, "объяснял".Голос у отца был низкий, с хрипотцой, которую он принёс с зоны, где сидел за кражи на заводе - взял то, что плохо лежало, а плохо лежало всё, потому что зарплаты не хватало даже на хлеб.
Малинов не отвечал. Он лежал на полу в кухне, на дешеввом линолеуме с рисунком под паркет, и смотрел на трещину в плинтусе, считал муравьёв, которые ползли от окна к окну, и ждал, когда всё это закончится. Ждал не потому, что боялся, нет, он перестал "бояться" в привычном понимании уже к десяти годам, - а потому что знал, если закричит, будет хуже. Отец не терпел крика. Крик означал слабость, а слабость надо было "вышибать, как гвоздь из доски, одним ударом, чтобы не осталось и следа" - если вы понимаете, о чем речь.. Ага?
А мать, она просто стояла в дверях. Молча. Она всегда молчала. Всегда. Иногда Малинову казалось, что она тень, которую отец отбрасывал на стену, и если он уйдёт, она исчезнет вместе с ним. Она не заступалась, не плакала, не уводила его в другую комнату. Просто стояла, сжимая в руках тряпку, которой только что мыла посуду, и смотрела в пол. Или в стену. Или сквозь всё это. Как будет удобно, либо, по случаю..
Сказала она один раз. Один-единственный раз, когда Малинову было восемь, и он пришёл из школы с синяком под глазом, первого побили старшие, за то что он, наверное, не так посмотрел, не так дышал, не так стоял. Она посмотрела на его глаз, на отца, который сидел за столом и пил водку, и сказала это тихо, почти беззвучно:
Терпел. Всю жизнь. Терпел, когда отец бил, терпел, когда в школе учителя говорили, что из него ничего не выйдет, терпел, когда в армии старшина заставлял отжиматься в грязи - за то, что он был нижегородским, а старшина любил москвичей. Терпел, и это слово въелось в него глубже, чем запах мазута, чем звук волжской воды, чем воспоминания о том, как бухой отец однажды сказал:
Глава третья. Школа.
В школе его звали Малым.
В школе его звали Малым.
Не Артём, не Малинов, а Малый - за рост, который долго не шёл, за то, что он всегда сидел за первой партой, и за то, что он молчал. В классе, где мальчишки доказывали своё право на существование через кулаки, а девчонки - через косметику, Малый был лишним. Он не дрался, потому что дома его били за любую драку отец, считал, что если сын дерётся вне дома, значит, не умеет держать себя в руках, а не умеет получай. Наверное, довольно противоречиво будет сказать, что отец позже записал сына на бокс? А почему - спросите вы? - Да чтобы меньше мелькал дома, и всё. В этой идее не было какого-то доброго умысла у родоначальника Малиновых. В школе Тёма не списывал, потому что боялся, что отец узнает - проверял дневник каждую субботу, и если там была тройка, ремень свистел снова. Он не дружил, потому что друзей не должно быть у того, чьё место молчать и терпеть.
Единственное место, где он мог быть собой, был зал бокса на окраине Южки. Запах пота, старой кожи и озона от разбитых груш, он, вероятно, въелся в память крепче, чем отцовская затрещина, чем запах мазута, которым пахло от заводских ворот. В зале пахло жизнью, живой, грубой, настоящей. Не той, что в квартире с линолеумом под паркет и вечно закрытыми шторами, а другой, где можно было дышать полной грудью, не боясь, что за этот вдох получишь по зубам.
Тренер, дядя Лёша, бывший чемпион области по боксу, у него нос был сломан трижды, и он сворачивал его сам, без врачей, просто хрустом и матом - заметил Малинова на второй неделе. Тот стоял у входа, смотрел, как пацаны бьют по грушам, и глаза его горели тем особенным светом, который бывает у зверя, когда он видит добычу, но не может к ней подойти.
Дядя Лёша был прав. Малинов умел бить, просто не совсем так,как надо. Однако, удары были единственным языком, на котором говорил его отец. Но он бил как "зверь" в слепой ярости, теряя себя, забывая, что можно уклоняться, что можно терпеть не молча, а с умом. В боксе было всё иначе. В боксе боль имела смысл, а не была просто наказанием за то, что ты родился.
Он ходил в зал каждый день. После школы, и до темноты, когда дядя Лёша уже выключал свет и запирал дверь, а Малинов всё стоял и бил по груше, такой старой, что её уже давно надо было выбросить, но он бил и бил, пока кулаки не начинали кровоточить, и пот не заливал глаза, и руки не отказывались подниматься. В боксе он учился терпеть иначе. Не как дома - со стиснутыми зубами и закрытыми глазами, а с открытыми. Учился смотреть в лицо тому, кто хочет тебя ударить, и видеть его глаза, и понимать, что он делает, и когда он устанет, и когда он откроется. Учился ждать своего момента. Терпеливо ждать, как ждёт вода, когда лёд треснет.
И в этом терпении - уже другом, не рабском, а зверином, хищном, там было спасение.
Дядя Лёша иногда, после тренировки, садился на лавку и доставал дешёвый портвейн. Наливал себе в гранёный стакан и пил медленно, глядя на Малинова, который стоял у окна и смотрел на завод - на его трубы, на дым, на огни, которые зажигались вместе с сумерками.
Однажды, ему было тринадцать, он пришёл в зал с разбитой губой. Отец разбил за то, что Малинов не вымыл посуду, за то, что он вообще существовал, за то, что был похож на мать, а не на него. Дядя Лёша посмотрел на его лицо, потом в глаза и ничего не спросил. Просто достал из старого шкафчика ещё одну пару перчаток, потрёпанных, с протёртой кожей и кинул ему со словами:
Понимаете, тут речь не просто про бокс и Малого. Здесь речь про нечто большее. Малой научился в каком-то смысле создавать свой мир.
Мир, где боль имеет смысл. Где ты бьёшь и тебя бьют. Где ты терпишь не потому, что надо, а потому, что так надо для победы. И где ты не один.
Мир, где боль имеет смысл. Где ты бьёшь и тебя бьют. Где ты терпишь не потому, что надо, а потому, что так надо для победы. И где ты не один.
Глава четвертая. Армия.
В армии его не били, а пытались ломать.
В армии его не били, а пытались ломать.
Медленно, методично, как ломают молодое дерево, чтобы оно росло кривым. Старшина Ковальчук, любил приезжих в том смысле, что любил их ненавидеть. Особенно тех, кто из областей. Особенно тех, кто молчал. Малинов молчал - и получил свою порцию.
Он мог бы ответить. Мог бы ударить. Мог бы переломать этому старшине рёбра, Малинов уже был сильным, не по годам, не из-за телосложения, хотя оно позволяло тоже отработать по старшине, а по той злой, затаённой силе, которая копилась в нём с детства, как копится электричество в туче перед грозой. Но он терпел. Потому что знал, если ударит сейчас, его не просто накажут, его сломают окончательно. А ему нужно было выжить. И стать тем, кто не терпит, а приказывает. Он терпел два года. Отжимался в грязи, бегал кроссы до кровавой пены на губах, чистил сортиры, которые другие не чистили, и молчал. И когда Ковальчук, однажды, под конец службы ,сказал ему, глядя в глаза:Глава пятая.
Первый труп.
Первый труп.
В полицию он пошёл не потому, что хотел служить. И не потому, что хотел ловить преступников. Он пошёл потому, что это была власть. Власть над теми, кто когда-то бил его. Власть над теми, кто заставлял его терпеть. Власть, которая пахнет химией на полу, и конечно, мастикой, пахнет остывшим чаем и страхом. Первой делюгой был выезд в Бор. Шёл ноябрь, земля была мокрой, и запах гнилой листвы смешивался с запахом крови. Кровь была везде - на стенах, на полу, на лице жертвы, которому выстрелили в упор из обреза. Малинов стоял в дверях и смотрел на тело, а его ноги приросли к полу, и руки не слушались, и он хотел выйти, но не мог, потому что это был его первый выезд, и он должен был,обязан смотреть, чтобы потом написать рапорт.
Оперативники обсуждали что-то сзади, а он стоял и смотрел на лицо. Лицо было разворочено, выстрел в упор из дроби разнёс череп, и на стене осталось то, что когда-то было мозгом, а теперь было просто пятном, которое через день смоют, и никто не вспомнит. Но он запомнил. Он запомнил запах, пороха и того кислотно-провонявнешго аромата, что исходит от мяса, когда оно лежит не в холодильнике, а на полу. И он перестал есть мясо, сразу.. Хоть и на две недели только, но всё же. В тот же вечер, когда вернулся в отдел и сел за стол, и перед ним стояла тарелка с гречкой и котлетой, которую принесла ему дежурная, Малинов просто встал и выкинул котлету в мусорку. И всё, ближайшие две недели не ел, ни на семейных обедах, ни в ресторанах, куда его таскало начальство - он не ел мяса. Потому что мясо пахло тем, что он видел. Руки у него мёрзли. С того самого дня. Даже летом, когда Волга прогревалась до температуры парного молока, его пальцы оставались ледяными, и он согревал их о кружку с чаем, заваренным из пакетика с бергамотом, который он не то чтобы любил, но пил, потому что так было проще.Десять лет он делал то, чему научился в детстве - терпел и ждал. Но теперь терпение стало другим. Не забитым в угол, a хищным. Как в боксе, когда ждёшь, пока противник устанет, откроется, и тогда наносишь удар. Он ждал и терпел, и каждый день, каждый выезд, каждый труп менял его. Медленно, необратимо, как волжский проток точит берег, не видно глазом, но через год уже не узнать.
Сначала был стажёр. Белый, чистый, с глазами, которые ещё не видели того, что он увидит. Малинов помнил свой первый выезд, тот самый, на Бор, где ему было так плохо, что он хотел уйти и никогда не возвращаться. Но он не ушёл. Он стоял и смотрел, и запоминал. А потом пошёл в туалет и вырвал. Всё, что съел за день. И перестал есть мясо.
Стажёром он был два года. Два года он смотрел на начальника - толстого, с красным лицом, который уже сдал всё, что можно сдать, и досиживал до пенсии, и думал только о том, как бы не поссориться с теми, кто сверху. Начальник учил его закрывать глаза. Учил подписывать бумаги, которые не надо подписывать. Учил не задавать вопросов, потому что вопросы -это проблемы, а проблемы это дела, которые никто не хочет раскрывать.
- Ты, Малинов, ты парень правильный. Молчаливый. Понимающий. У тебя карьера будет, если не будешь высовываться. У нас тут что? -*говорил начальник, сидя в кресле, таком же продавленном, как то, в котором позже будет сидеть сам Малинов. Oн разводил руками, и они были жирные, с мелкими синими прожилками, как у всех, кто не встаёт из-за стола.
- У нас тут порядок. Знаешь что такое порядок? Ну? Это когда никто не знает лишнего. Ты знаешь лишнего, Малинов, иди в могилу. А ты хочешь жить, верно?
Малинов хотел жить. И он молчал. Он закрывал дела, которые надо было закрыть, потому что там "свои люди". Он не задавал вопросов, когда надо было не задавать. Он подписывал протоколы, не глядя. И с каждым подписанным листом, с каждым закрытым делом, с каждым ударом в его голове что-то менялось. Гибло. Умирало.
Первый раз он cамолично переступил через себя через полгода. Выезд на Дзержинск - убили женщину, молодую, с ребёнком. Убили за то, что она что-то видела, что-то знала. Всё было очевидно - кто, зачем, почему. Но начальник сказал:
Малинов стоял в кабинете, смотрел на фотографию женщины, на её глаза, и внутри него что-то скребло. Скребло так же, как скреб пол под его ногами в кухне, когда отец бил его за то, что он не вынес мусор.
Он подписал. Подписал и пошёл в казённый, туалет. И там стоял, упираясь руками в грязную раковину, и смотрел на своё отражение в зеркале, и видел там не себя, а отца. Потому что отец тоже закрывал глаза. Отец тоже молчал, когда надо было говорить. Отец тоже делал вид, что всё в порядке, когда на самом деле всё гнило. М-да..
Профдеформация не приходит сразу. Она приходит медленно, как ржавчина, которая въедается и не уходит без последствий. Сначала ты просто устаёшь. Потом перестаёшь удивляться. Потом перестаёшь чувствовать. А потом, когда уже поздно, ты понимаешь, что тебя больше нет. Есть только должность. Есть только майор Малинов, начальник уголовного розыска, у которого левый глаз дёргается и руки мёрзнут даже летом.Он прошёл через всё. Через трупы, которые не расследовали, потому что "невыгодно". Через взятки, которые брали его коллеги, и он смотрел на них и молчал. Через допросы, где он сам кричал на людей, и голос его был таким же, как голос отца, когда тот орал на мать, и он слышал себя со стороны, и ему становилось тошно, но он не мог остановиться, потому что это была его работа. Через пять лет он перестал видеть в людях... людей. Да,звучит странно, но у Малинова теперь - только дела. Только показания, которые надо выбить. Только протоколы, которые надо подписать. Теперь, не он боится - а его.. Или нет? Может всё таки его не боятся? Или боятся.. И не потому, что он был сильным - а потому, что в нём ничего не осталось. Одновременная пустота и злость. Как в той комнате на Бору, где лежал труп, и на стенах были пятна, которые через день смыли. Пустота, которую он носил в себе, и она росла, как опухоль.Восьмой год. Он уже был замом. Начальник ушёл на пенсию - не досидел до конца, просто взял и ушёл, потому что здоровье не позволяло, одно сплошное пятно от водки и стресса. Малинов сидел в его кресле и смотрел в окно. Впервые он видел Автозавод с этой высоты, со второго этажа, где сидят начальники, а не снизу, где сидят опера. И ему показалось, что он всё-таки добился того, чего хотел.
Власти. Силы. Места, откуда можно смотреть на мир сверху.
Но это была иллюзия. Потому что власть - она ведь не снаружи. Она внутри. А внутри у него была пустота. И он знал это. Знал, но не мог ничего сделать, потому что внутри него уже десять лет жил другой человек, тот, кто терпит, кто закрывает глаза, кто подписывает бумаги и не задаёт вопросов. И этот человек был сильнее его.
Малинов понимал. Он всегда всё понимал. И он кивал, и глаз его дёргался, и руки мерзли, и он думал о том, как в детстве стоял в кухне, и отец бил его, и он молчал. И как мать стояла в дверях и тоже молчала. И как он поклялся себе, что когда вырастет, никто и никогда не заставит его терпеть. Но он терпел. Всю жизнь. И сейчас, когда он сидел в своём кабинете и смотрел в окно на серый завод, думал и пришёл к выводу, что так и не научился ничему другому. Только терпеть. Только ждать. Только молчать.
И это было страшнее любого удара.
Глава седьмая.
Вроде майор, а такой слабый.
Вроде майор, а такой слабый.
В кабинете пахло, химией.. Мастикой? Пахло остывшим чаем. Пахло властью, которая стоит дорого, и продана за бесценок. Он сидел за столом, смотрел в окно на серый Автозавод и вспоминал, как однажды мать позвонила ему на мобильный. Год назад. Или два. Или три, время текло как волжская вода, не заметишь, как прошло. Голос в звонке был старым, хрупким.. Он не поехал на похороны. Не потому, что ненавидел отца, нет, он давно перестал что-либо чувствовать к этому человеку, а потому, что боялся, что если приедет, то не выдержит и сломает гроб. Или крикнет на мать. Или разревётся, как мальчишка, которому восемь, и ему разбили губу, и никто не пришёл на помощь. Он не поехал. И продолжает не ездить. Мать звонит раз в месяц, и он слушает её молча, и в трубке шипит, и он думает о том, как она стоит в кухне с тряпкой в руках и смотрит в пол. И один раз, один-единственный раз, он сказал ей в трубку:
После звонка, в кабинет постучали. Малинов не ответил, просто поднял голову, и вошёл стажёр - Шубин. Молодой, лет двадцать, с глазами, которые ещё горят. Горят тем светом, который когда-то горел у самого Малинова, до того, как он увидел первый труп, до того, как он перестал есть мясо, до того, как он понял, что власть - это не власть над другими, а власть над собой, которая делает тебя рабом.
Глава десятая. Подытожим.
Малинов остался один. Он встал, подошёл к дивану, старому, продавленному, который помнил ещё его предшественников, и лёг на него. Спина заныла сразу, она болела всегда, хронически, как боль в левом глазу, как холод в руках, как усталость во всём теле. Он закрыл глаза. За окном гудел автобус. Слышен гул рельс, низкий, монотонный, такой, что его слышали не ушами, а костями. Сырой асфальт дышал, и запах мазута с Волги пробивался даже сквозь закрытые окна, такой же въедливый, как память, как запах крови в той комнате на Бору, как запах отцовского табака, как запах школьной раздевалки, где он стоял и ждал, пока закончится урок.
Он лежал на диване, и в голове вертелось одно слово. То слово, которое сказала ему мать в детстве, когда ему было восемь, и он пришёл из школы с синяком под глазом. То слово, которое он носил в себе всю жизнь.
«Терпи»
Малинов лежал, закрыв глаза, и терпел. Спина болела, глаз дергался, руки мерзли, и он терпел. Потому что он не знал, как по-другому. Потому что его научили только одному. Потому что жизнь, это не когда ты побеждаешь, и не когда ты сдаёшься. Жизнь это когда ты закрываешь глаза, ложишься на продавленный диван в кабинете начальника уголовного розыска и продолжаешь терпеть.За окном гудел трамвай. И Малинову казалось, что он слышит голос отца, и его фразы в духе - "Чтоб знал свое место".
И голос матери, ее слова - "Терпи, сынок".
И голос начальника из управления сыска -"Ты молчишь, Малинов. За это тебе - звание". Все голоса сливались в один гул,такой же низкий, как гул Автозавода, рельс, как звук волжской воды, как скрип половицы, который он слышал в коридоре.
Он лежал и терпел. И знал, что будет терпеть завтра. И послезавтра. И всю жизнь. Потому что власть - это не когда ты приказываешь. Власть, это когда ты молчишь, когда надо, когда умеешь держать всё в себе. И терпишь. Всегда. А глаз дергался. И в голове крутилось то самое слово. Терпи. Терпи. Терпи.
Конец.
Последнее редактирование:
