варяг.
омбудсмен ролевого режима
- Сообщения
- 412
- Реакции
- 978
===== Глава 1 .. - Детство и юношество =====
Крымов Михаил Артёмович появился на свет в июле 1989-года в самой обычной российской семье в Санкт-Петербурге. Ни влиятельных родственников, ни многомиллионного наследства за его спиной не было. Его родители жили так же, как и тысячи других семей конца девяностых, стараясь удержаться на плаву в стремительно меняющейся стране, где вчерашние правила коммунистической страны перестали работать, а новые ещё никто толком не понимал за исключением тех, кто делал эти новые правила.
Впрочем, петербургский этап жизни продлился недолго. Ещё будучи младенцем, Михаил вместе с родителями переехал в Нижегородскую область. Причиной переезда была проста, их квартиру просто выкупили какие-то предприимчивые «братки», после чего семья обменяла большой город на провинцию, где на вырученные деньги можно было позволить себе вполне достойное жильё. Отец Михаила был человеком простым и работящим. Не имея высшего образования, он зарабатывал на жизнь ремонтом холодильников и другой бытовой техники. Работал много, часто без выходных, прекрасно понимая, что в небольшом городе деньги сами в карман не падают. Его нельзя было назвать богатым человеком, но и без дела он никогда не сидел. За годы работы он приобрёл репутацию мастера. Мать Михаила трудилась продавцом в продуктовом магазине. Именно на таких людях зачастую и держится повседневная жизнь небольших городов. Она умела находить общий язык с людьми и старалась создать дома атмосферу спокойствия, насколько это вообще было возможно в условиях постоянной нехватки денег.
Семью нельзя было назвать ни бедной, ни обеспеченной. Они жили так, как жили миллионы россиян того времени: откладывали деньги на крупные покупки, ремонтировали вещи вместо того, чтобы покупать новые, и надеялись, что следующий год окажется немного лучше предыдущего. В целом, как во многих подобных семьях, Михаила воспитывали в духе простых и понятных человеческих ценностей. Родители не читали ему длинных лекций о морали и нравственности.
Отец после работы часто возился с инструментами. Где-то в углу комнаты могли лежать разобранные детали от какой-нибудь техники, а рядом аккуратно сложенные отвёртки и ключи. Он редко повышал свой тон предпочитая общаться неторопливо и тихо. В его присутствии чувствовалась какая-то тяжёлая, рабочая надёжность. При этом, как это часто бывает у мужчин его поколения и среды, не обходилось и без слабостей.
Отец мог позволить себе выпить не демонстративно и не ежедневно до потери пульса, но достаточно, чтобы это иногда оставляло след на настроении и домашней атмосфере. В такие вечера он становился более молчаливым, уставшим, иногда резким в словах, хотя и без настоящей жестокости или злобы. Это была скорее усталость, накопленная годами, чем желание что-то разрушать. И всё же, несмотря на эти эпизоды, он оставался человеком, который держался за семью. Внутри него всегда было чёткое понимание границы, можно много кого и куда послать, но нельзя терять родных для него людей. Он продолжал работать, приносить деньги домой, чинить, помогать, решать бытовые проблемы, пусть и не всегда идеально, как умел.
Мать, наоборот, была человеком более мягким, живым. Она всегда старалась поддерживать порядок в доме, даже если сил после смены в магазине почти не оставалось. Её усталость не превращалась в раздражение, скорее в тихую сосредоточенность на простых вещах по типу готовки или уборки. В её голосе часто звучала та самая бытовая забота, которая не бросается в глаза, но держит семью вместе. Вечера в семье обычно проходили спокойно. Кто-то сидел на кухне, кто-то в комнате, но ощущение общего пространства не исчезало. Разговоры были простыми и тоже как у всех, про работу, про соседей, про цены в магазине, про мелкие бытовые проблемы. Иногда включали телевизор для фона, и он бубнил, не требуя к себе особого внимания.
Михаил рос в этой среде, где не было показной роскоши, но была стабильность. Его не баловали лишними вещами, но и не лишали ощущения, что дом это место, куда всегда можно вернуться. Где тебя не осудят, не будут требовать невозможного, но и не дадут окончательно расслабиться.
Семья довольно часто посещала церковь. Для кого-то это была дань традиции, для кого-то это есть искренняя вера и смысл всего сущего, но для маленького Михаила эти походы стали одним из первых источников представлений о добре и зле. Из года в год он слышал одни и те же до боли знакомые всем истины: не убий, не укради, не лги, относись к ближнему так, как хотел бы, чтобы относились к тебе самому. Эти слова постепенно откладывались где-то глубоко в сознании, становясь частью его мировоззрения.
Впрочем, назвать Михаила по-настоящему религиозным человеком было бы неправильно. Повзрослев, он не превратился в ревностного прихожанина и не стремился строить свою жизнь исключительно вокруг веры. Скорее, церковь и всё, что было с ней связано, оставили в нём определённый нравственный фундамент, набор внутренних ориентиров, к которым он впоследствии не раз возвращался.
Да и в целом эта мысль научила его одной простой вещи человеку всегда нужно во что-то верить. Для одних такой опорой становится Бог, для других семья, служба, дружба или собственные принципы. А искать неопровержимые доказательства всему на свете зачастую бессмысленно. Иногда действительно проще и легче верить, чем всю жизнь пытаться найти ответы на вопросы, которые никто до тебя так и не смог объяснить.
В остальном Михаил мало чем отличался от своих сверстников. Он ходил в школу, как и все дети его возраста, проживая этот этап без особого восторга, но и без явного отторжения. Школа для него не была ни местом стремительного взлёта, ни полем постоянной борьбы скорее, это была обычная часть жизни, обязательный отрезок пути, который проходит каждый. Конфликты у него, конечно, случались как без этого в детском, а после и школьном коллективе. Но нельзя сказать, что он был зачинщиком или человеком, который постоянно искал проблемы. Скорее наоборот, Михаил был более спокойным парнем, предпочитал смотреть, а уже потом реагировать на основе своих ценностей и мыслей. В большинстве ситуаций он старался не обострять, если только дело не заходило слишком далеко. По характеру он более коммуникабельный. Не из тех, кто стремится быть в центре внимания любой ценой, но и не замкнутым одиночкой. Он легко находил общий язык с людьми, умел поддержать разговор, и благодаря этому у него было достаточно друзей поитогу, если не со всеми, то с очень многими в своём окружении он находил общий контакт. Школа для него была, прежде всего, местом, где он просто существует и постепенно познаёт что-то новое. Без излишнего романтизма или ненависти к системе образования. Он воспринимал её как естественную часть жизни.
Впрочем, петербургский этап жизни продлился недолго. Ещё будучи младенцем, Михаил вместе с родителями переехал в Нижегородскую область. Причиной переезда была проста, их квартиру просто выкупили какие-то предприимчивые «братки», после чего семья обменяла большой город на провинцию, где на вырученные деньги можно было позволить себе вполне достойное жильё. Отец Михаила был человеком простым и работящим. Не имея высшего образования, он зарабатывал на жизнь ремонтом холодильников и другой бытовой техники. Работал много, часто без выходных, прекрасно понимая, что в небольшом городе деньги сами в карман не падают. Его нельзя было назвать богатым человеком, но и без дела он никогда не сидел. За годы работы он приобрёл репутацию мастера. Мать Михаила трудилась продавцом в продуктовом магазине. Именно на таких людях зачастую и держится повседневная жизнь небольших городов. Она умела находить общий язык с людьми и старалась создать дома атмосферу спокойствия, насколько это вообще было возможно в условиях постоянной нехватки денег.Семью нельзя было назвать ни бедной, ни обеспеченной. Они жили так, как жили миллионы россиян того времени: откладывали деньги на крупные покупки, ремонтировали вещи вместо того, чтобы покупать новые, и надеялись, что следующий год окажется немного лучше предыдущего. В целом, как во многих подобных семьях, Михаила воспитывали в духе простых и понятных человеческих ценностей. Родители не читали ему длинных лекций о морали и нравственности.
Отец после работы часто возился с инструментами. Где-то в углу комнаты могли лежать разобранные детали от какой-нибудь техники, а рядом аккуратно сложенные отвёртки и ключи. Он редко повышал свой тон предпочитая общаться неторопливо и тихо. В его присутствии чувствовалась какая-то тяжёлая, рабочая надёжность. При этом, как это часто бывает у мужчин его поколения и среды, не обходилось и без слабостей.
Отец мог позволить себе выпить не демонстративно и не ежедневно до потери пульса, но достаточно, чтобы это иногда оставляло след на настроении и домашней атмосфере. В такие вечера он становился более молчаливым, уставшим, иногда резким в словах, хотя и без настоящей жестокости или злобы. Это была скорее усталость, накопленная годами, чем желание что-то разрушать. И всё же, несмотря на эти эпизоды, он оставался человеком, который держался за семью. Внутри него всегда было чёткое понимание границы, можно много кого и куда послать, но нельзя терять родных для него людей. Он продолжал работать, приносить деньги домой, чинить, помогать, решать бытовые проблемы, пусть и не всегда идеально, как умел.
Мать, наоборот, была человеком более мягким, живым. Она всегда старалась поддерживать порядок в доме, даже если сил после смены в магазине почти не оставалось. Её усталость не превращалась в раздражение, скорее в тихую сосредоточенность на простых вещах по типу готовки или уборки. В её голосе часто звучала та самая бытовая забота, которая не бросается в глаза, но держит семью вместе. Вечера в семье обычно проходили спокойно. Кто-то сидел на кухне, кто-то в комнате, но ощущение общего пространства не исчезало. Разговоры были простыми и тоже как у всех, про работу, про соседей, про цены в магазине, про мелкие бытовые проблемы. Иногда включали телевизор для фона, и он бубнил, не требуя к себе особого внимания.Михаил рос в этой среде, где не было показной роскоши, но была стабильность. Его не баловали лишними вещами, но и не лишали ощущения, что дом это место, куда всегда можно вернуться. Где тебя не осудят, не будут требовать невозможного, но и не дадут окончательно расслабиться.
Семья довольно часто посещала церковь. Для кого-то это была дань традиции, для кого-то это есть искренняя вера и смысл всего сущего, но для маленького Михаила эти походы стали одним из первых источников представлений о добре и зле. Из года в год он слышал одни и те же до боли знакомые всем истины: не убий, не укради, не лги, относись к ближнему так, как хотел бы, чтобы относились к тебе самому. Эти слова постепенно откладывались где-то глубоко в сознании, становясь частью его мировоззрения.
Впрочем, назвать Михаила по-настоящему религиозным человеком было бы неправильно. Повзрослев, он не превратился в ревностного прихожанина и не стремился строить свою жизнь исключительно вокруг веры. Скорее, церковь и всё, что было с ней связано, оставили в нём определённый нравственный фундамент, набор внутренних ориентиров, к которым он впоследствии не раз возвращался.
Да и в целом эта мысль научила его одной простой вещи человеку всегда нужно во что-то верить. Для одних такой опорой становится Бог, для других семья, служба, дружба или собственные принципы. А искать неопровержимые доказательства всему на свете зачастую бессмысленно. Иногда действительно проще и легче верить, чем всю жизнь пытаться найти ответы на вопросы, которые никто до тебя так и не смог объяснить.
В остальном Михаил мало чем отличался от своих сверстников. Он ходил в школу, как и все дети его возраста, проживая этот этап без особого восторга, но и без явного отторжения. Школа для него не была ни местом стремительного взлёта, ни полем постоянной борьбы скорее, это была обычная часть жизни, обязательный отрезок пути, который проходит каждый. Конфликты у него, конечно, случались как без этого в детском, а после и школьном коллективе. Но нельзя сказать, что он был зачинщиком или человеком, который постоянно искал проблемы. Скорее наоборот, Михаил был более спокойным парнем, предпочитал смотреть, а уже потом реагировать на основе своих ценностей и мыслей. В большинстве ситуаций он старался не обострять, если только дело не заходило слишком далеко. По характеру он более коммуникабельный. Не из тех, кто стремится быть в центре внимания любой ценой, но и не замкнутым одиночкой. Он легко находил общий язык с людьми, умел поддержать разговор, и благодаря этому у него было достаточно друзей поитогу, если не со всеми, то с очень многими в своём окружении он находил общий контакт. Школа для него была, прежде всего, местом, где он просто существует и постепенно познаёт что-то новое. Без излишнего романтизма или ненависти к системе образования. Он воспринимал её как естественную часть жизни.
===== Глава 2 .. - Определение =====
К концу школы, в 2006 году, Михаил оказался в состоянии, которое знакомо многим вроде бы уже взрослый, но внутри всё ещё без чёткого понимания, куда двигаться дальше. Он мало где видел себя в будущем и толком не мог ответить на простой вопрос: КЕМ ЖЕ ОН ПОИТОГУ ХОЧЕТ БЫТЬ?
С одной стороны, у него неплохо получалось говорить, он умел поддержать разговор, объяснить, договориться. С другой, точные науки давались с трудом, иногда он тупил на ровном месте, сам не понимая, как простая задача вдруг превращается в проблему. В нём одновременно уживались и здравый смысл, и какая-то внутренняя рассеянность, не дающая выстроить чёткую траекторию. В итоге, скорее из отсутствия альтернатив, чем из осознанного выбора, он пошёл туда, куда смог пристроить отец в какой-то среднестатестический колледж на электрика. Учебное заведение было из разряда тех, что в народе называют просто шарага.
Там он встретил Викторию Романову. Их отношения не были случайностью или мимолётным увлечением. Это был тот самый подростковый, почти отчаянный союз, когда человек ещё не понимает себя, но уже отчётливо чувствует потребность в ком-то рядом. Михаил тогда не знал, кто он и каким должен быть, но точно знал одно и хотел, чтобы она была рядом. Чтобы они были вдвоём. Он относился к этим отношениям серьёзно, по-своему взрослым образом. Знакомил её с родителями, старался помогать с учёбой, поддерживал как мог иногда неловко, иногда грубо и прямолинейно, но искренне. Это была не показная романтика, а простое человеческое желание удержать рядом то, что казалось важным. И на протяжении трёх лет обучения они действительно выглядели как пара, которая прошла через свой маленький, но устойчивый мир. Ссоры, примирения, бытовые трудности - всё это было, но на фоне общей молодости и неопределённости они держались вместе.
Когда настал момент призыва, Михаил ушёл в армию. Для него это выглядело как всего два года жизни, временная пауза перед возвращением к привычной реальности. Виктория обещала дождаться. И тогда ему казалось, что этого достаточно. Казалось, что один год это не срок. Но уже тогда, ещё не вернувшись обратно, он не знал главного.. Иногда именно такие вещи меняют всё представление о людях, о верности и о жизни в целом.
Служба оказалась для Михаила неожиданно понятной средой. В отличие от расплывчатой гражданской жизни, здесь всё было разложено по полкам, понятный распорядок, обязанности, цепочка команд, простые задачи и понятные последствия. Подъём по сигналу, построение, занятия, наряды, снова построение в этом повторяющемся цикле было что-то почти успокаивающее. Он не сразу, но довольно быстро адаптировался. Не был ни звездой, ни проблемным солдатом, скорее той серой массой, кто просто делает, что сказано, и не усложняет лишний раз себе и другим жизнь. Постепенно он поймал себя на мысли, что именно такая структура ему и подходит. Здесь не нужно было гадать, как правильно жить, все уже было определено заранее его комбатом.
Со временем у него даже появилось нечто вроде внутреннего направления. Он начал задумываться о том, что после армии можно попробовать себя дальше не застревать в ремесле, а пойти учиться. Всё чаще в голове возникала мысль о высшем образовании, о попытке вырваться из привычного круга. И вместе с этим план. Вернуться домой, быть с Викторией, а затем уехать в Санкт-Петербург, где можно начать всё по новому, поступить, устроиться, построить более устойчивую жизнь. В его голове это выглядело логично и даже почти достижимо.
Конец службы он встречал с этим простым, но важным для себя планом, что поможет ему. И, рассказывая о нём уже мысленно возвращённой гражданской жизни, он ещё не знал, что реальность давно ушла в другую сторону. Виктория больше не была той, с кем он её оставил. За время его отсутствия она оказалась в совершенно иной среде, где отношения были поверхностными, а люди случайными. В её жизни появился другой человек из местного контингента гопников, и связь, которая для Михаила казалась чем-то устойчивым и почти обязательным, постепенно растворилась без объяснений и ожиданий.
С одной стороны, у него неплохо получалось говорить, он умел поддержать разговор, объяснить, договориться. С другой, точные науки давались с трудом, иногда он тупил на ровном месте, сам не понимая, как простая задача вдруг превращается в проблему. В нём одновременно уживались и здравый смысл, и какая-то внутренняя рассеянность, не дающая выстроить чёткую траекторию. В итоге, скорее из отсутствия альтернатив, чем из осознанного выбора, он пошёл туда, куда смог пристроить отец в какой-то среднестатестический колледж на электрика. Учебное заведение было из разряда тех, что в народе называют просто шарага.
Там он встретил Викторию Романову. Их отношения не были случайностью или мимолётным увлечением. Это был тот самый подростковый, почти отчаянный союз, когда человек ещё не понимает себя, но уже отчётливо чувствует потребность в ком-то рядом. Михаил тогда не знал, кто он и каким должен быть, но точно знал одно и хотел, чтобы она была рядом. Чтобы они были вдвоём. Он относился к этим отношениям серьёзно, по-своему взрослым образом. Знакомил её с родителями, старался помогать с учёбой, поддерживал как мог иногда неловко, иногда грубо и прямолинейно, но искренне. Это была не показная романтика, а простое человеческое желание удержать рядом то, что казалось важным. И на протяжении трёх лет обучения они действительно выглядели как пара, которая прошла через свой маленький, но устойчивый мир. Ссоры, примирения, бытовые трудности - всё это было, но на фоне общей молодости и неопределённости они держались вместе.Когда настал момент призыва, Михаил ушёл в армию. Для него это выглядело как всего два года жизни, временная пауза перед возвращением к привычной реальности. Виктория обещала дождаться. И тогда ему казалось, что этого достаточно. Казалось, что один год это не срок. Но уже тогда, ещё не вернувшись обратно, он не знал главного.. Иногда именно такие вещи меняют всё представление о людях, о верности и о жизни в целом.
Служба оказалась для Михаила неожиданно понятной средой. В отличие от расплывчатой гражданской жизни, здесь всё было разложено по полкам, понятный распорядок, обязанности, цепочка команд, простые задачи и понятные последствия. Подъём по сигналу, построение, занятия, наряды, снова построение в этом повторяющемся цикле было что-то почти успокаивающее. Он не сразу, но довольно быстро адаптировался. Не был ни звездой, ни проблемным солдатом, скорее той серой массой, кто просто делает, что сказано, и не усложняет лишний раз себе и другим жизнь. Постепенно он поймал себя на мысли, что именно такая структура ему и подходит. Здесь не нужно было гадать, как правильно жить, все уже было определено заранее его комбатом.
Со временем у него даже появилось нечто вроде внутреннего направления. Он начал задумываться о том, что после армии можно попробовать себя дальше не застревать в ремесле, а пойти учиться. Всё чаще в голове возникала мысль о высшем образовании, о попытке вырваться из привычного круга. И вместе с этим план. Вернуться домой, быть с Викторией, а затем уехать в Санкт-Петербург, где можно начать всё по новому, поступить, устроиться, построить более устойчивую жизнь. В его голове это выглядело логично и даже почти достижимо.
Конец службы он встречал с этим простым, но важным для себя планом, что поможет ему. И, рассказывая о нём уже мысленно возвращённой гражданской жизни, он ещё не знал, что реальность давно ушла в другую сторону. Виктория больше не была той, с кем он её оставил. За время его отсутствия она оказалась в совершенно иной среде, где отношения были поверхностными, а люди случайными. В её жизни появился другой человек из местного контингента гопников, и связь, которая для Михаила казалась чем-то устойчивым и почти обязательным, постепенно растворилась без объяснений и ожиданий.
Когда он узнал об этом окончательно, разговор быстро перешёл в конфликт. Сдержанность, которая долго держалась в нём на армейской дисциплине, в какой-то момент дала трещину. Это была не холодная продуманная месть, а резкий, эмоциональный всплеск человека, который столкнулся с обесцениванием того, во что он верил. Ситуация быстро вышла за рамки разговора и закончилась дракой. Позже, уже после вмешательства и разбирательства на уровне участкового, история была закрыта без дальнейшего раздувания, по-своему буднично, как часто бывает в небольших городах, где все друг друга знают и стараются не доводить до лишнего шума.
Но внутри Михаила это уже ничего не меняло.
План на Санкт-Петербург, на новую жизнь вдвоём, рассыпался окончательно. И в этот момент, не имея ни отношений, на которые он рассчитывал, ни ясной гражданской опоры, он сделал следующий шаг, пошёл служить дальше, уже по контракту, в сержантском составе 48-й гвардейской артиллерийской бригады. Это снова давало то, что он уже однажды нашёл в армии порядок, понятные правила и ощущение, что хотя бы здесь он понимает, как устроен мир. Мать восприняла его выбор без лишнего давления и осуждения. Они понимали, что после всего пережитого и после армейской службы Михаилу важно просто определиться с дальнейшим направлением, не теряя опоры под ногами.
Впоследствие он был переведен в подразделении военной полиции, где он остался уже в другой роли, за ним закрепилась репутация человека принципиального. Но такого, который умеет не только действовать по уставу, но и разговаривать с людьми так, чтобы гасить конфликты до того, как они превращаются в проблему. Стал локальным парламентером, что мог договориться там, где другие сразу шли в жёсткое давление и отказ от коммуникации.
Эта способность со временем стала его главным инструментом. Он понимал, что в системе, где он находится, сила это не только давление, но и умение правильно выстроить разговор, найти нужный тон, правильно разложить ситуацию. И это давалось ему легче, чем прямой конфликт. Параллельно он продолжал заочное обучение. Учёба уже не воспринималась как что-то формальное это был осознанный шаг, попытка закрепиться и открыть дорогу выше в другие профессии и не остаться навсегда только в рамках службы. Он тянул дисциплину, сдавал сессии между дежурствами, иногда буквально ходу, но постепенно продвигался к дипломной точке. Получение высшего образования стало для него не целью ради статуса, а способом закрыть внутренний пробел и дать себе шанс на дальнейший переход в другую жизнь.
Служба в итоге растянулась почти на десять лет. Это был большой отрезок, который он отдал системе. К 2019 году он окончательно завершил контракт. В это время его родители по-прежнему жили вместе в своей квартире. Отец продолжал заниматься ремонтом техники, мать привычной работой в магазине, то на базаре. Их жизнь за эти годы почти не изменилась, тот же ритм, те же разговоры, та же тихая бытовая устойчивость, в которой Михаил когда-то вырос. Они оставались вдвоём и, по сути, так и продолжали жить, не выбиваясь из привычного уклада.
А сам Михаил к этому моменту уже почти не имел постоянного дома. Он всё чаще жил на съёмных квартирах, переезжая из одного района в другой, как будто не закрепляясь нигде окончательно. Это было не бегство, а скорее состояние перехода между прошлой службой, полученным образованием и попыткой понять, куда двигаться дальше уже вне системы, которая долгое время определяла его жизнь.
Но внутри Михаила это уже ничего не меняло.
План на Санкт-Петербург, на новую жизнь вдвоём, рассыпался окончательно. И в этот момент, не имея ни отношений, на которые он рассчитывал, ни ясной гражданской опоры, он сделал следующий шаг, пошёл служить дальше, уже по контракту, в сержантском составе 48-й гвардейской артиллерийской бригады. Это снова давало то, что он уже однажды нашёл в армии порядок, понятные правила и ощущение, что хотя бы здесь он понимает, как устроен мир. Мать восприняла его выбор без лишнего давления и осуждения. Они понимали, что после всего пережитого и после армейской службы Михаилу важно просто определиться с дальнейшим направлением, не теряя опоры под ногами.
Впоследствие он был переведен в подразделении военной полиции, где он остался уже в другой роли, за ним закрепилась репутация человека принципиального. Но такого, который умеет не только действовать по уставу, но и разговаривать с людьми так, чтобы гасить конфликты до того, как они превращаются в проблему. Стал локальным парламентером, что мог договориться там, где другие сразу шли в жёсткое давление и отказ от коммуникации.Эта способность со временем стала его главным инструментом. Он понимал, что в системе, где он находится, сила это не только давление, но и умение правильно выстроить разговор, найти нужный тон, правильно разложить ситуацию. И это давалось ему легче, чем прямой конфликт. Параллельно он продолжал заочное обучение. Учёба уже не воспринималась как что-то формальное это был осознанный шаг, попытка закрепиться и открыть дорогу выше в другие профессии и не остаться навсегда только в рамках службы. Он тянул дисциплину, сдавал сессии между дежурствами, иногда буквально ходу, но постепенно продвигался к дипломной точке. Получение высшего образования стало для него не целью ради статуса, а способом закрыть внутренний пробел и дать себе шанс на дальнейший переход в другую жизнь.
Служба в итоге растянулась почти на десять лет. Это был большой отрезок, который он отдал системе. К 2019 году он окончательно завершил контракт. В это время его родители по-прежнему жили вместе в своей квартире. Отец продолжал заниматься ремонтом техники, мать привычной работой в магазине, то на базаре. Их жизнь за эти годы почти не изменилась, тот же ритм, те же разговоры, та же тихая бытовая устойчивость, в которой Михаил когда-то вырос. Они оставались вдвоём и, по сути, так и продолжали жить, не выбиваясь из привычного уклада.
А сам Михаил к этому моменту уже почти не имел постоянного дома. Он всё чаще жил на съёмных квартирах, переезжая из одного района в другой, как будто не закрепляясь нигде окончательно. Это было не бегство, а скорее состояние перехода между прошлой службой, полученным образованием и попыткой понять, куда двигаться дальше уже вне системы, которая долгое время определяла его жизнь.
===== Глава 3 .. - Мент по наитию =====
Осенью 2019 года Крымов пришёл работать в участковые не как человек с нуля, а как уже сформированный системой сотрудник. За плечами у него были годы службы, военная полиция, дисциплина, работа с людьми в конфликтных ситуациях и то самое умение договариваться, которое со временем стало его главным инструментом. В участковых он довольно быстро прижился. Здесь не было той жёсткой армейской вертикали, но была другая реальность постоянный поток людей, бытовых проблем, конфликтов, жалоб, соседских войн и мелких, но бесконечных ситуаций, где нужно было не давить, а разговаривать. И именно это Михаил умел лучше всего, свою работу он полюбил довольно таки быстро.Он не ломал людей и не шёл в лоб, если можно было решить через слово. Умел выслушать, разложить ситуацию, найти компромисс, иногда даже переупаковать конфликт так, что обе стороны расходились с ощущением, что их услышали. Это не делало его мягким, скорее прагматичным что очень важно в работе участкового. Он понимал уже участковый выигрывает не силой, а стабильностью на территории.
Через год работы его уже фактически воспринимали как старшего в звене, иначе как его ранее назначение на начальник УУПиПДН объяснить не возможно, вероятно лучше кандидатуры просто не было. Формально это закрепилось не сразу, но по факту он стал тем, кто держал на себе не один административный участок, а целое подразделение со своими подчиненными, он делал то, что делает любой начальник на своем месте - распределяет задачи, принимал решения, закрывал самые проблемные вызовы и выравнивал ситуацию там, где начинался хаос. Для него это не было вопросом амбиций, но и противиться своему назначению он тоже не стал.
Параллельно внутри него постепенно формировалась другая линия жизни. Уже не служебная, а личная. После долгих лет дисциплины и переездов у него впервые за долгое время появилось устойчивое желание простых вещей семьи, дома, стабильности, человека рядом, что когда-то было убито снова восстало из пепла.
Но вместе с этим приходило и понимание обратной стороны. Работа участкового быстро показывает, что ты отвечаешь не только за себя. Любая ошибка, любое недосмотренное решение может вылиться в реальную проблему для других людей. И эта ответственность ложилась на него тяжело, особенно в моменты, когда приходилось принимать решения на грани, где-то успокоить конфликт, где-то не довести до эскалации, где-то вовремя вмешаться. Иногда это давило сильнее, чем служба. Потому что там всё было проще - приказ, задача, выполнение. Здесь же почти каждое решение было человеческим и неоднозначным.
И всё же именно в этой неопределённости Михаил чувствовал себя наиболее живым. Он больше не ищет чётких рамок, он учиться жить внутри них, сам их выстраивая. Где-то между ночными выездами, бытовыми конфликтами и постоянной нагрузкой у него оставалась тихая мысль, что однажды всё это должно прийти к нормальной жизни. К дому. К семье. К чему-то, что не требует постоянного решения чужих проблем, но позволяет наконец перестать быть только функцией системы.
Но с ростом должности пришло и то, чего Крымов раньше почти не чувствовал постоянное беспокойство не за себя, а за людей рядом. Пока он был обычным сотрудником, он отвечал в первую очередь за собственные решения и собственные ошибки. Теперь же за каждым его решением стояли люди, каждый со своим характером, опытом и пределом прочности. Он видел, как его сотрудники выгорают. Видел, как молодые участковые, ещё недавно пришедшие с идеалами и желанием помогать людям, постепенно сталкиваются с реальностью службы. Бесконечные обращения, ночные звонки, семейные конфликты, жалобы, давление со всех сторон всё это незаметно забирало силы. Кто-то начинал относиться к работе формально, кто-то закрывался в себе, а кто-то просто уставал настолько, что переставал видеть смысл в том, ради чего когда-то пришёл. И именно это Крымова пугало больше всего.
Он мог принять собственную усталость. Мог смириться с тем, что служба забирает его личное время, что семьи у него нет, а родители видят реже чем хотелось бы, что свободные дни превращаются в ожидание очередного звонка. Но смотреть, как ломаются его люди, он не хотел. Для него они были не просто подчинёнными. Это были те, за кого он теперь нес ответственность. Самым тяжёлым для него было осознание, что он не всегда может защитить своих сотрудников. Иногда система требовала результатов, руководство требовало отчётности, граждане требовали справедливости, а внутри оставался обычный человек, который ни физически не морально не может разорваться.
С каждым месяцем он становился жёстче внешне, но внутри переживал всё сильнее. Подчинённые видели в нём начальника, который принимает решения и требует выполнения задач. Но мало кто видел другую сторону человека. И, возможно, именно это окончательно изменило Крымова. Он больше не воспринимал службу как личный путь. Теперь это была ответственность за тех, кто шёл рядом. И эта ответственность оказалась тяжелее любых погон. Однако чем выше он поднимался по службе, тем меньше оставалось той свободы, благодаря которой он когда-то полюбил работу участкового. Первым серьёзным испытанием и неким компромисом стала история с Анисимовым и 48-ой воинской частью. Когда-то Крымов служил под его командованием в военной комендатуре. Именно там он учился дисциплине, офицерской чести и уважению к старшим. Забрать своего бывшего командира означало перечеркнуть часть собственной жизни и признать, что служебный долг оказался выше человеческой благодарности. Тогда он впервые почувствовал, что система требует не просто исполнения приказов она требует отказаться от личного отношения к людям, чего Крымов сам сделать не может.
После этого компромиссы, которыми он всегда гордился, начали даваться всё тяжелее. Если раньше почти любую ситуацию можно было решить разговором, то теперь всё чаще приходилось делать выбор, который неизбежно кого-то оставлял недовольным. Мир постепенно переставал делиться на правых и виноватых. Оставались лишь последствия принятых решений. Несмотря на это, Крымов продолжал работать с молодыми сотрудниками. Он искренне считал, что обязан передать им то, чему научился сам: уважение к человеку, научиться сначала слушать, а уже потом применят данные ему полномочия, способность видеть за материалами проверки живых людей. Ему хотелось верить, что именно это поколение однажды станет лучше предыдущего и сможет изменить систему. Верил ли он в это сам? Скорее, старался верить.
С каждым новым званием погоны становились тяжелее. Ответственность росла, а вместе с ней постепенно ломалась и его прежняя принципиальность. То, что раньше казалось очевидным, теперь требовало сложного выбора. Компромиссы находились всё реже, а жизнь всё чаще заставляла отвечать лишь двумя словами да или нет. И каждый такой ответ оставлял внутри ещё один небольшой след. Со временем Крымов всё чаще замечал, что меняется сам. Не сразу, не после одного громкого происшествия, а медленно, почти незаметно. Он по-прежнему говорил молодым о каком-то взаимоуважение и равенстве,, но сам уже понимал, насколько сложно сохранить эти принципы, когда каждый день приходится выбирать между человеческими убеждениями и интересами службы.
Выпуская
новое поколение курсантов, Крымов впервые за долгое время остановился и задумался. Он задумался о себе. Он вспоминал, каким был в начале своего пути. Вспоминал службу при Абрамове в роте военной полици, первые годы, когда он ещё искренне верил, что существуют чёткие границы между правильным и неправильным. Что достаточно иметь честь, принципы и желание поступать по совести и этого будет достаточно, чтобы оставаться собой.
Но теперь, глядя на молодых сотрудников перед собой, он всё чаще задавал себе неприятный вопрос - чему же именно он их учит? Тем ли идеалам, которые когда-то были у него самого? Или он просто передаёт им правила выживания внутри системы? Он вспоминал моменты, когда сам становился частью тех решений, которые раньше не смог бы принять. Вспоминал, как выполнял волю руководства, как закрывал глаза на некоторые вещи, как убеждал себя, что иначе нельзя, что так требует служба, что это необходимо ради общего порядка. Когда-то он называл это профессионализмом. Теперь всё чаще задавался вопросом а не было ли это просто удобным оправданием собственной слабости в этой системе?
С каждым новым званием погоны становились тяжелее. Ответственность росла, а вместе с ней постепенно ломалась и его прежняя принципиальность. То, что раньше казалось очевидным, теперь требовало сложного выбора. Компромиссы находились всё реже, а жизнь всё чаще заставляла отвечать лишь двумя словами да или нет. И каждый такой ответ оставлял внутри ещё один небольшой след. Со временем Крымов всё чаще замечал, что меняется сам. Не сразу, не после одного громкого происшествия, а медленно, почти незаметно. Он по-прежнему говорил молодым о каком-то взаимоуважение и равенстве,, но сам уже понимал, насколько сложно сохранить эти принципы, когда каждый день приходится выбирать между человеческими убеждениями и интересами службы.
Выпуская
новое поколение курсантов, Крымов впервые за долгое время остановился и задумался. Он задумался о себе. Он вспоминал, каким был в начале своего пути. Вспоминал службу при Абрамове в роте военной полици, первые годы, когда он ещё искренне верил, что существуют чёткие границы между правильным и неправильным. Что достаточно иметь честь, принципы и желание поступать по совести и этого будет достаточно, чтобы оставаться собой.Но теперь, глядя на молодых сотрудников перед собой, он всё чаще задавал себе неприятный вопрос - чему же именно он их учит? Тем ли идеалам, которые когда-то были у него самого? Или он просто передаёт им правила выживания внутри системы? Он вспоминал моменты, когда сам становился частью тех решений, которые раньше не смог бы принять. Вспоминал, как выполнял волю руководства, как закрывал глаза на некоторые вещи, как убеждал себя, что иначе нельзя, что так требует служба, что это необходимо ради общего порядка. Когда-то он называл это профессионализмом. Теперь всё чаще задавался вопросом а не было ли это просто удобным оправданием собственной слабости в этой системе?
Особенно тяжело ему было осознавать, что в какой-то момент он сам стал тем человеком, от которого когда-то хотел отличаться.
Он не хотел признавать это, но система постепенно научила его жить в её правилах. Не сломала, это бы звучало слишком громко и в конце концов было-бы не правдой. Она научила его находить причины, почему некоторые вещи можно принять. И именно это пугает больше всего. Крымов не ненавидел службу. Он не считал всех вокруг равнодушными исполнителями и не верил, что всё вокруг построено только на цинизме. Он видел хороших людей, видел сотрудников, которые действительно выполняли обязанности добросовестно, видел молодых ребят, которые приходили с тем же огнём, с которым когда-то пришёл он сам. Но он также видел, как этот огонь постепенно гаснет под тяжестью обязанностей. И, возможно, именно поэтому он так сильно хотел, чтобы его курс оказался лучше. Не потому что они были идеальными, а потому что он надеялся, что они смогут сохранить то, что сам он едва не потерял. Передавая им свои знания, он словно пытался исправить собственное прошлое. Дать им тот совет, который когда-то нужен был ему самому: не забывать, зачем они надели форму.
Но внутри оставался тяжёлый вопрос, от которого он не мог избавиться. Если система смогла изменить его человека, который когда-то был уверен в своих принципах, сможет ли она не изменить их? Или же через несколько лет кто-то из них тоже будет стоять перед новым поколением и говорить правильные слова, одновременно вспоминая моменты, когда сам переступил через себя? Он не стал циником. Не перестал сочувствовать людям и не потерял способность переживать чужую боль. Но иллюзий больше не осталось. Он понял простую вещь - система, она ведь редко ломает человека одним ударом. Гораздо чаще она меняет его незаметно, день за днём, заставляя принимать решения, которые ещё несколько лет назад он бы никогда не счёл правильными. И самым страшным было не то, что он научился жить с этими решениями, а то, что однажды перестал замечать момент, когда начал переступать через самого себя.
Но внутри оставался тяжёлый вопрос, от которого он не мог избавиться. Если система смогла изменить его человека, который когда-то был уверен в своих принципах, сможет ли она не изменить их? Или же через несколько лет кто-то из них тоже будет стоять перед новым поколением и говорить правильные слова, одновременно вспоминая моменты, когда сам переступил через себя? Он не стал циником. Не перестал сочувствовать людям и не потерял способность переживать чужую боль. Но иллюзий больше не осталось. Он понял простую вещь - система, она ведь редко ломает человека одним ударом. Гораздо чаще она меняет его незаметно, день за днём, заставляя принимать решения, которые ещё несколько лет назад он бы никогда не счёл правильными. И самым страшным было не то, что он научился жить с этими решениями, а то, что однажды перестал замечать момент, когда начал переступать через самого себя.
===== Глава 4 .. - Реформатор =====
Назвать такого человека сломанным было бы слишком просто. Отказался ли Крымов от своих принципов? Нет.
Он не требует денег за свою работу. Не ищет личной выгоды там, где её можно было бы получить. По-прежнему спокойно выслушивает людей, пытается разобраться в проблеме и найти компромисс. Он всё ещё способен увидеть в человеке - человека. В нём осталось то главное, ради чего он когда-то вообще пришёл в эту профессию — ЧЕЛОВЕЧНОСТЬ.
Отказался ли он от своих коллег? Тоже нет.
Ему может быть неприятно то, как некоторые из них работают. Он знает достаточно много, чтобы понимать, что внутри системы далеко не всё устроено так, как должно быть. Но Крымов давно понял и другое, что одного желания недостаточно. Он слишком долго находился внутри этой системы, чтобы позволить себе детскую веру в то, что достаточно один раз сказать правду и всё изменится. За его спиной уже была карьера, временное руководство отделом, а теперь и ответственность за целое направление работы управления. Любой необдуманный шаг затронет не только его самого.
Поэтому он научился молчать. Не из придуманного кем-то страха, а из некоторого расчёта в его голове. Крымов наконец понял простую вещь если ты действительно хочешь что-то изменить, необязательно каждый раз бросаться на стену. Иногда нужно сначала понять, из чего эта стена построена. И именно здесь в нём окончательно сформировалась новая мысль. Он больше не хотел просто быть хорошим сотрудником внутри плохой системы. Он хотел изменить сам принцип её работы. Полиция для него никогда не должна была существовать исключительно ради самой себя. Не ради удобства сотрудников, не ради красивой статистики, не ради количества раскрытых дел в отчёте и не ради того, чтобы очередной начальник мог поставить галочку напротив выполненного показателя.
Государственный орган существует для защиты прав и свобод гражданина и человека. И если сотрудник начинает воспринимать человека как помеху, как некую безличностную единицу — значит, где-то уже потерян сам смысл службы. Крымов хотел и хочет видить другую полицию. Не мягкую и не слабую, это не те термины, что применимы к органу власти. Напротив дисциплинированную, профессиональную и достаточно жёсткую там, где это действительно необходимо. Но при этом полицию, которая понимает собственное предназначение. Не обслуживает интересы самих полицейских, а работает в интересах государства через защиту граждан. Наверное, именно поэтому его мышление всё чаще уходило в сторону людей, которые пытались в свое время менять милицию не снизу, отдельными поступками, а сверху самой организацией системы.
В советской истории одним из наиболее ярких примеров для него становился Николай Анисимович Щёлоков.
Сравнивать Крымова с человеком такого масштаба было бы, конечно, слишком громко. Крымов не реформатор союзного уровня и не человек, обладающий возможностями министра. Но ему был близок сам принцип мышления Щёлокова: милиция должна быть не замкнутым ведомством, существующим ради собственных интересов, а частью государства, непосредственно отвечающей перед обществом.
Крымов знал и другую сторону этой истории. Он знал, чем закончился путь Щёлокова, какую цену тот заплатил за своё положение, за образ жизни, за допущенные ошибки и за ту роскошь, которая в конечном счёте стала одним из главных символов его падени. Тот самый мент, что никогда не жил ради роскоши. Если посмотреть на него со стороны, в нём вообще сложно увидеть человека, способного на какие-то большие изменения. Скорее, обычный офисный клерк. Человек в форме, который спокойно сидит за столом, заполняет бумаги, разговаривает с людьми и редко повышает голос. Но это впечатление обманчиво.
Крымов уже научился держать язык за зубами. Научился понимать, когда стоит говорить, а когда лучше промолчать. Научился не демонстрировать каждую свою мысль окружающим и не превращать собственные убеждения в публичный вызов системе. И именно это отличает его нынешнего от того Михаила Крымова, который когда-то только пришёл на службу. Раньше он хотел изменить всё сразу. Теперь он хочет дождаться момента, когда изменение действительно станет возможным. Это не ломает человека, а заставляет принимать скучную реальность таковой, какая она есть на самом деле. Челевок просто перестал требовать от реальности соответствовать его ожиданиям немедленно, что для многих является немыслимым. Он прекрасно понимает, что некоторые решения сегодняшнего дня могут выглядеть как уступка. Что иногда приходится закрывать глаза на то, что хотелось бы исправить. Что далеко не каждую проблему можно решить одним приказом. Но внутри него остаётся одна мысль, которую он не позволяет себе отпустить. Это временные жертвы, которые идут не ради него самого, а ради того, что когда-нибудь должно прийти после них.
Он не считает себя героем и не думает, что лично сможет перестроить всю систему. Более того, он прекрасно понимает собственную ограниченность. Но, возможно, именно поэтому его позиция стала куда более опасной и одновременно реалистичной. Михаил больше не хочет быть человеком, который красиво говорит о переменах, ныне он им даже и не является. Его мысль теперь оказаться человеком, который дождётся момента и сможет их провести. И здесь на его плечах лежит уже не просто должность. Огромное количество ответственности перед собой, перед своими сотрудниками, перед руководством, перед гражданами и перед самой системой, частью которой он остаётся.
Сам по себе, Михаил Артемович уже не стримиться порушить порядки, ставить себя против всей системы, одна простая мысль, что он винтик... И он понял, чтобы она работала, нужен ресурс, надо научиться держаться в ней, а когда настанет его время, начинать свои реформы. И, возможно, это главное изменение, которое произошло с ним за все эти годы. Когда-то Михаил Крымов хотел просто оставаться хорошим сотрудником. Потом хотел не потерять себя. А теперь он хочет, чтобы однажды сотрудникам после него вообще не приходилось выбирать между совестью и службой.
У этой позиции есть и другая сторона, о которой Крымов предпочитает не говорить. Он привык нести ответственность за других, постепенно забывая о себе. Годы службы, постоянные переработки, напряжение и отсутствие нормального режима не прошли бесследно. Начало ухудшаться зрение, и организм всё чаще напоминал ему, что бесконечно жить в таком темпе невозможно. Однако для Крымова это никогда не было достаточной причиной остановиться. Пока он может работать, он продолжает выполнять свои обязанности. Пока мог брать на себя чужие проблемы, продолжал их брать. Наверное, потому что иначе он просто не умел.
При этом у него оставались родители. Это те самые два человека, которые когда-то вырастили его, поставили на ноги и дали возможность стать тем, кем он является. Теперь они сами постепенно становились старше, и Крымов всё чаще чувствовал ответственность уже не только за подчинённых, но и за тех, перед кем он навсегда оставался просто сыном. Он мог быть начальником, принимать решения, руководить подразделением, разбираться с проблемами сотрудников и отвечать за работу целого направления, но дома всё это теряло значение. Перед родителями он не был ни капитаном, ни руководителем. Он был их сыном, который должен был хотя бы иногда находить время приехать, позвонить, помочь или просто посидеть рядом. И именно здесь особенно сильно проявлялось внутреннее противоречие Крымова. Всю свою жизнь он привык ставить чужие проблемы выше собственных, но постепенно начал понимать, что собственная жизнь тоже не бесконечна. Здоровье ухудшается, родители стареют, служба отнимает всё больше времени, а годы проходят независимо от того, успеваешь ты жить или нет.
При этом мечта о семье из него так и не исчезла. Где-то глубоко внутри он всё ещё хотел простых вещей, которые когда-то казались совершенно естественными: собственного дома, женщины рядом, детей и возможности после тяжёлого рабочего дня возвращаться не в пустую квартиру, а туда, где тебя действительно ждут. Он почти перестал говорить об этом вслух, потому что с возрастом всё чаще понимал, что, возможно, такой семьи у него уже не будет.
Крымов уже научился держать язык за зубами. Научился понимать, когда стоит говорить, а когда лучше промолчать. Научился не демонстрировать каждую свою мысль окружающим и не превращать собственные убеждения в публичный вызов системе. И именно это отличает его нынешнего от того Михаила Крымова, который когда-то только пришёл на службу. Раньше он хотел изменить всё сразу. Теперь он хочет дождаться момента, когда изменение действительно станет возможным. Это не ломает человека, а заставляет принимать скучную реальность таковой, какая она есть на самом деле. Челевок просто перестал требовать от реальности соответствовать его ожиданиям немедленно, что для многих является немыслимым. Он прекрасно понимает, что некоторые решения сегодняшнего дня могут выглядеть как уступка. Что иногда приходится закрывать глаза на то, что хотелось бы исправить. Что далеко не каждую проблему можно решить одним приказом. Но внутри него остаётся одна мысль, которую он не позволяет себе отпустить. Это временные жертвы, которые идут не ради него самого, а ради того, что когда-нибудь должно прийти после них.
Он не считает себя героем и не думает, что лично сможет перестроить всю систему. Более того, он прекрасно понимает собственную ограниченность. Но, возможно, именно поэтому его позиция стала куда более опасной и одновременно реалистичной. Михаил больше не хочет быть человеком, который красиво говорит о переменах, ныне он им даже и не является. Его мысль теперь оказаться человеком, который дождётся момента и сможет их провести. И здесь на его плечах лежит уже не просто должность. Огромное количество ответственности перед собой, перед своими сотрудниками, перед руководством, перед гражданами и перед самой системой, частью которой он остаётся.
Сам по себе, Михаил Артемович уже не стримиться порушить порядки, ставить себя против всей системы, одна простая мысль, что он винтик... И он понял, чтобы она работала, нужен ресурс, надо научиться держаться в ней, а когда настанет его время, начинать свои реформы. И, возможно, это главное изменение, которое произошло с ним за все эти годы. Когда-то Михаил Крымов хотел просто оставаться хорошим сотрудником. Потом хотел не потерять себя. А теперь он хочет, чтобы однажды сотрудникам после него вообще не приходилось выбирать между совестью и службой.
У этой позиции есть и другая сторона, о которой Крымов предпочитает не говорить. Он привык нести ответственность за других, постепенно забывая о себе. Годы службы, постоянные переработки, напряжение и отсутствие нормального режима не прошли бесследно. Начало ухудшаться зрение, и организм всё чаще напоминал ему, что бесконечно жить в таком темпе невозможно. Однако для Крымова это никогда не было достаточной причиной остановиться. Пока он может работать, он продолжает выполнять свои обязанности. Пока мог брать на себя чужие проблемы, продолжал их брать. Наверное, потому что иначе он просто не умел.
При этом у него оставались родители. Это те самые два человека, которые когда-то вырастили его, поставили на ноги и дали возможность стать тем, кем он является. Теперь они сами постепенно становились старше, и Крымов всё чаще чувствовал ответственность уже не только за подчинённых, но и за тех, перед кем он навсегда оставался просто сыном. Он мог быть начальником, принимать решения, руководить подразделением, разбираться с проблемами сотрудников и отвечать за работу целого направления, но дома всё это теряло значение. Перед родителями он не был ни капитаном, ни руководителем. Он был их сыном, который должен был хотя бы иногда находить время приехать, позвонить, помочь или просто посидеть рядом. И именно здесь особенно сильно проявлялось внутреннее противоречие Крымова. Всю свою жизнь он привык ставить чужие проблемы выше собственных, но постепенно начал понимать, что собственная жизнь тоже не бесконечна. Здоровье ухудшается, родители стареют, служба отнимает всё больше времени, а годы проходят независимо от того, успеваешь ты жить или нет.
При этом мечта о семье из него так и не исчезла. Где-то глубоко внутри он всё ещё хотел простых вещей, которые когда-то казались совершенно естественными: собственного дома, женщины рядом, детей и возможности после тяжёлого рабочего дня возвращаться не в пустую квартиру, а туда, где тебя действительно ждут. Он почти перестал говорить об этом вслух, потому что с возрастом всё чаще понимал, что, возможно, такой семьи у него уже не будет.
Последнее редактирование:
