- Сообщения
- 235
- Реакции
- 605
Ты пудрила ночью нос, но наступил отходос.
Сначала кажется, будто словил кайфовый приход, там, музыка прёт, всё кажется нереальным, будто ты в главной роли, главная звезда.. Аха-х. А потом может резко накрыть тревогой и паникой. И когда отпустит, отходняк не всегда быстро проходит.
Дом, в котором прислушивались к шагам.
По утрам во дворе хлопали автомобильные двери, кто-то долго и сердито заводил машину, соседка с нижнего этажа звала кота так, будто он задолжал ей денег. Летом открытые окна пропускали в квартиру гудение улицы, запах нагретого асфальта и чужого ужина. В августе пыль оседала на листьях, на подоконниках, на босых детских ступнях. Дон издалека казался неподвижным, но вблизи вода всё время куда-то спешила. Я родилась в Ростове-на-Дону, и долго считала, что все города устроены примерно одинаково, в каждом есть река, возле которой немного легче дышать, и дом, к которому подходишь, заранее угадывая настроение взрослых. Каей меня первым назвал отец. По его рассказам маленькая я путалась в собственном имени, сокращала его, и он подхватил это сокращение как семейную шутку. Позже полное имя осталось для документов, школьных журналов и материнского недовольства. По тому, как мать произносила отчество, я понимала, что отвечать надо осторожно.
Отец - Кольцов Кассиан Вениаминович - отец у меня с военной выправкой, полицейский, у него был свой разговор о мире, короткий, чёткий, без эмоций, с ясной границей между правильным и неправильным. Мать - Кольцова (Кравченко) Виктория Макаровна - другая, детский-хирург, намного громче, напряжённее,- Катарина Кассиановна, я с тобой разговариваю.
постоянный контроль за тем, как мы выглядим, как себя ведём, кто из соседей что подумает. Она боялась опозориться перед чужими глазами, боялась разговоров за спиной, и это постоянно давило. Моя семья была идеальной только в маминых рассказах для коллег. На деле наш дом напоминал пороховой погреб, в котором фитиль тлел круглосуточно. Отец, всю жизнь пропахал в ростовском уголовном розыске. Он приходил домой глубокой ночью, пропахший дешевым табаком. Он молча разувался, ни проронив ни единого слова, не хотел снова цепляться языками с матерью, вешал кобуру на гвоздь в прихожей и часами сидел на кухне, иногда тупо глядя в стену и глуша водку прямо из горлышка. Служба выпила из него все человеческие эмоции. Их паскудные отношения были главным фоном моего детства. Они не просто ссорились, они уничтожали друг друга морально, используя самые больные точки, которые узнали за годы брака. Отец в ответ лишь тяжело хмыкал, его челюсти сжимались до хруста, а в глазах загорался недобрый, опасный огонь, который я слишком часто видела дома. Мне было хорошо с отцом, я гордилась им. По редким свободным воскресеньям мы ходили за горячим хлебом и съедали половину по дороге. Тогда папа был не человеком, которого всё время могли вызвать, а просто папой, у которого на куртке оставались крошки. От него я впервые услышала, что подозрение не равно доказательству.- Твой максимум, это ловить местную алкашню по подворотням! - ядовито сказала мать, когда отец вернулся после очередного вызова - Посмотри на себя. Ты ведь ничтожество.
- Бояться можно, - говорил он. - Только нельзя из-за этого объявлять виноватым первого встречного.
Разбитое детство.
Мне исполнилось четырнадцать, когда это произошло. Ссоры не утихали, с каждым днем они бушевали ещё сильнее. Это был душный июльский вечер, который растягивался навечно, отец вернулся со службы пьяным и злым, на задержании погиб его молодой напарник, парень, которого отец сам вытащил из учебки три месяца назад. Он сидел на потрепанной табуретке в прихожей, тупо глядя на свои пыльные ботинки, и никак не мог расшнуровать их дрожащими руками. Мать вышла в коридор. На ее лице не было ни тени сочувствия, только брезгливость. Она начала говорить медленно, цепляя каждое слово за живое, уничтожая остатки его разрушенного самообладания.
- Очередной твой алкаш погиб в подворотне, а ты скулишь как побитая собака. Ты балласт, который тянет меня на дно. - съязвила мать, скаля свои зубы
Я стояла в дверях своей комнаты, сжимая кулаки так, что ногти вонзались в ладони. Мой внутренний мир начал рушиться еще сильнее, мое неумение молчать вырывалось из меня, я не могла сдержать уже себя. Я сделала шаг вперед и встала между ними. Мой голос прозвучал отчетливо. В коридоре мгновенно воцарилась гробовая тишина. Слышно было только, как на кухне капает вода из крана. Мама медленно повернула ко мне голову, тяжело сглатывая слюну. Ее глаза сейчас горели безумным огнем. Ее идеальный самоконтроль, выстраиваемый годами, рухнул за секунду. Она шагнула ко мне, быстро и уверенно, в моменте я вздрогнула, ее тяжелая ладонь, которой она спасала жизни, с глухим звуком врезалась мне в левую щеку. Удар был такой силы, что я отлетела к стене, больно влетевши в дверной косяк. Щеки сразу загорелись, глаза роняли слезы, а в голове помутилось, в ушах зазвенело, а во рту мгновенно разлился горячий вкус крови, удар рассек мне изнутри губу о зубы. Я не верила, что это моя мать. Я вся дрожала, не осмелившись поднять голову в её сторону, а она смотрела на меня, тяжело дыша, ее пальцы мелко дрожали, словно она сама не верила, что ударила меня. Отец медленно поднялся с табуретки. Весь его хмель испарился, уступив место ледяной сосредоточенности. Он подошел к матери, взял ее за шею, постепенно сдавливал ту.- Хватит врать, ты каждый день врешь своим коллегам, соседям. Тебе плевать на папу, на меня плевать, на коллегу его плевать. Ты просто ненавидишь, ни за что, а просто! Тебя никто не любит. И меня ты тоже никогда не любила, тебе просто нужна удобная вещь, которую можно поставить на полку.
- Еще раз тронешь ее, я тебя закопаю прямо за твоей больницей, Вика. Да так, что никакой прокурор тебя не найдет, - тихо, произнес он, чтобы я не слышала.
Время после.
Мы долго жили с родителями напряженно, я ненавидела мать, ненавидела себя, думая, что именно я сделала что-то не то, но.. В моей жизни появился Илья, он заменил мне всех. Не парень, не возлюбленный, мы сами не знали, кем были друг другу. Илья жил этажом выше. Он был старше меня на год, высокий, худой, с вечно всклокоченными темными волосами и астмой, о которой знали все во дворе. Его мать пила, отец давно сидел в колонии, и Илья проводил на улице всё свободное время. Мы сидели с ним на крыше гаражей за домом. С крыши был виден весь Ростов.
Он посмотрел на меня своими карими, немного выцветшими глазами и не стал смеяться. Достал из кармана баллончик с сальбутамолом, потряс его, сделав вдох.- Кай, а ты кем будешь в будущем? - спросил Илья, затягиваясь сигаретой
- Врачом, на скорой.. Наверное.
- Дура. На скорой копейки платят.
- Я не про деньги, Денис.
- А про что?
- Ты не поймешь.
Я не лопнула. Я сломалась в августе того же года. Был август. Мы гуляли возле долгостроя на окраине района, заброшенного пятиэтажного здания, где пахло- Хорошая ты, Каюш. Только дёрганая. Будто у тебя внутри пружина вставлена и ты сейчас лопнешь.
сыростью и жжеными кабелями. Илья решил перепрыгнуть через пролёт между балкам. Он делал это кучу раз, но.. В тот день у него случился бронхоспазм прямо в воздухе. Он не долетел. Нога зацепилась за арматуру, он рухнул вниз, с высоты третьего этажа, на кучу строительного мусора и битого кирпича. Хруст был такой.. Я сразу же слетела вниз. Илья лежал на спине, изо рта шла розовая, пенистая кровь.. Пробито легкое. Его грудная клетка двигалась судорожно, неравномерно. Баллончик с лекарством отлетел в крапиву. Я упала перед ним на колени.Я не знала, что делать. Меня не учили, как одной пятнадцатилетней дуре зафиксировать грудную клетку при множественных переломах рёбер и напряжённом пневмотораксе. Я пыталась зажать рану на его боку своими руками, испачкала пальцы в его липкой крови, орала так, что сорвала связки.- Илья, Илья, Илюша.. Смотри на меня, ну же.
Он смотрел, но его глаза были расширены. Он пытался вдохнуть, но вместо воздуха выходил кровавый хрип.
- Дыши, Илюша..
Скорая ехала минут сорок, Илья умер у меня на руках за десять минут до их приезда. Его ладонь медленно остывала в моих пальцах.
Шумные комнаты.
В компании, куда я начала ходить вскоре после смерти Ильи, никто не спрашивал, как я справляюсь. Там было тесно, громко, пахло чужими духами, остывшей едой и одеждой, которую некуда повесить. Люди спорили о пустяках с таким увлечением, словно ничего важнее на свете не существовало. Можно было смеяться без объяснений. Можно было сидеть молча, и молчание терялось в музыке. Я не ходила туда с намерениями, чтобы разрушить свою жизнь, хотела провести несколько часов без тяжести, которую носила с собой из школы домой, из дома на улицу, с улицы в постель. Некоторые в компании были старше. Их свобода казалась мне уверенностью, хотя часто за ней стояли беспорядок и привычка не думать о последствиях. Запрещённые вещества появились в моем окружении не как граница, а как обыденная часть вечера. Отказ встречали то пожатием плеч, то насмешкой, слишком правильная, слишком напряжённая, всё контролирует. Первое время я отказывалась, потом однажды перестала.
Это сначала "разок, чтобы отпустило", а потом уже ты сам у неё на крючке. Она забирает деньги, близких и способность нормально жить, и каждый раз обещает, что всё под контролем.
Я сама себе пыталась объяснить, что это любопытство. Позже редкость происходящего, потом тем, что у меня тяжелый период. Мне хотелось получить передышку от памяти и тревоги, но передышка оборачивалась бессоными ночами. Я была сама не своя, уставшая, испуганная. Дома всё ухудшилось. Мать заметила перемены
и усилила контроль. Проверяла, требовала, обвиняла. Я врала всё увереннее. Отец пытался говорить со мной тем особым спокойным голосом, который я ненавидела, мне казалось, что не слушают, а выясняют обстоятельства. При этом в новой компании тоже не было безусловного принятия, на которое я рассчитывала. Меня любили весёлой, щедрой, согласной остаться ещё. Когда я тревожилась или отказывалась, становилась неудобной. К концу школы моя жизнь заметно сузилась. Медицина, поступление, обычные дружеские встречи отодвинулись. Всё больше сил уходило на то, чтобы скрыть последствия, восстановиться и убедить себя, что ничего серьёзного не происходит. Признание пришло не на самой шумной вечеринке и не после большого семейного скандала. Утром я поняла, что не могу ответить честно даже самой себе. Когда мне в последний раз было спокойно без попытки чем-нибудь это спокойствие вызвать? Я сидела на кухне, пока за окном дворник скрёб асфальт. В раковине стояла чашка. Нужно было встать, умыться, куда-то идти. Вместо этого я молча смотрела в стену, набирая номер своей двоюродной сестре. Дальше не было красивого поворота, после которого человек навсегда становится прежним. Была профессиональная помощь, разговоры, на которых я сначала больше спорила, чем слушала. Было желание преуменьшить случившееся. Был возврат к употреблению после первых попыток остановиться, принятие и стыд, почти убедивший меня, что продолжать лечение бессмысленно. Мне пришлось учиться не путать неудачу с окончательным приговором. Тяжело стало принять, что причины моей уязвимости не отменяют причинённого мной вреда. И одновременно, что ошибки не делают меня недостойной помощи.- Але.. - Сонь? Мне кажется я не справлюсь.
- Ты одна?
- Да.
- Я приеду.
Мое разрушенное доверие.
Это случилось осенью, когда мне было семнадцать. Я возвращалась поздно вечером из больницы. Улица была плохо освещена, почти пустая. Сначала я просто почувствовала что за мной идут, шаги были уверенные, не случайные. Я ускорила шаг, но и они тоже. Когда меня схватили сзади и прижали к стене, я уже не успела закричать. Их было двое, молодые, наглые, пьяные. Они смеялись, говорили гадости, лапали меня, один схватился за моё горло и сказал, что если я буду дёргаться, то они сделают больно. Я не дёргалась, я просто смотрела им в глаза и ждала момента. Когда один из них начал расстёгивать мне джинсы, я пнула коленом между ног. Потом локтем второго. Я дралась из последних сил, молча, яростно, без криков и слёз. Они не ожидали, что маленькая девчонка будет так сопротивляться. Я вырвалась и убежала. Но что-то внутри меня в ту ночь доломалось окончательно. После этого случая я стала совсем другой. Я начала бояться незнакомых людей, боялась открыться, я стала фальшивой для всех. Не просто бояться, а ненавидеть их заранее. Каждый мужчина, который шёл мне навстречу, каждый взгляд, каждое случайное прикосновение в транспорте вызывали во мне вспышку агрессии. Я стала резкой, колючей.. Если кто-то подходил слишком близко или просто смотрел дольше, чем нужно, я сразу напрягалась и отвечала жёстко, иногда даже грубо.
Работа, у которой есть границы.
К службе я пришла не сразу. Между тяжёлыми подростковыми годами и формой были восстановление, работа с обычным графиком, попытки продолжить образование и долгие разговоры о будущем. Я ещё думала о медицинском колледже. Открывала страницы с условиями поступления, закрывала, возвращалась к ним через несколько недель. Постепенно выяснилось, что часть моей прежней мечты держалась на невозможном обещании, если достаточно выучиться, больше никто не умрёт у меня на глазах. От этого обещания пришлось отказаться. Интерес к медицине остался. Когда я начала всерьёз рассматривать службу в Росгвардии,
отец встретил мое решение без восторга. Он слишком хорошо знал, как работа, связанная с риском и ответственностью, умеет занимать место всего остального.Ответ вышел резче, чем я хотела. Но был правдой. При этом я не сразу разобралась в собственных мотивах. Желание быть полезной соседствовало с желанием больше никогда не чувствовать беспомощность. Второе могло завести далеко, если принять его за профессиональное достоинство.- Не надо идти только потому, что я служил, - сказал он.
- Я и не собираюсь проживать твою жизнь.
Переезд из Ростова-на-Дону дался мне не так, как я представляла. Думала, что буду скучать по городу, по шумным улицам и по знакомым маршрутам. Но в первые недели сильнее всего скучала по мелочам, которые раньше не замечала, по южному свету на стенах, по ощущению, что даже в незнакомом районе можно угадать, куда ведет улица. В Нижегородскую область я переехала уже взрослой, не вслед за родителями и не потому, что кто-то решил за меня. Служба и обстоятельства сложились так, что новый этап жизни оказался связан с другим регионом. Я согласилась, мне хотелось начать что-то новое, что-то с чистого листа. Первое время все казалось временным, я распаковывала вещи медленно, оставляя часть коробок закрытыми. Незнакомый город не был враждебным, но и своим не становится, было ощущение что мне надо бежать. Куда? Не знаю. Я не доверяла ничему. С Софией я познакомилась не на службе, а в обычной городской жизни, в кафе "Баракуда" . Свободный стол оказался только рядом с ней, я спросила не помешаю ли я ей, а она ответила мне нет. Мы стали не сразу близкими, я могла ответить резко, а потом весь вечер думать об ответе. Софа узнала о Ростове, о службе, о Илье - не в один вечер и не в подробностях. Здесь появились свои ориентиры, дороги, привычные магазины, окна кафе. Софа не избавила меня от тревог, не залечила старые раны и не стала ответом на все мои вопросы.
Вкус чужой беззащитности.
Люди наивно полагают, что жестокость обязательно пахнет порохом. Это примитивный взгляд на вещи. Так мыслят сержанты на дорогах и пьяные дебоширы в изоляторах. Настоящая, изысканная жестокость всегда пахнет дорогим аптечным кремом, звучит как мягкий грудной бархат и одета в идеально выглаженный китель с иголочки. Я не люблю лицемерить, но все же приходится. Я смакую это слово, как глоток холодного белого сухого вина после душного дня. Для меня лицемерие, это не вынужденная броня и не жалкая попытка спрятать трусость. Это инструмент высшей пробы. Это филигранная вивисекция живого человеческого сознания без анестезии, когда пациент сам, с мольбой и слезами благодарности на глазах, протягивает тебе скальпель и указывает, куда резать глубже. Большинство моих сокурсниц в Ростове шли на психфак со словами, "Я хочу помогать людям, я хочу спасать души". Какая тошнотворная, плоская пошлость. С самого детства, глядя на то, как люди суетятся, оправдываются и выпрашивают любовь, я испытывала лишь одно любопытство, как далеко человек готов зайти в собственном унижении, если дать ему иллюзию абсолютного, всепрощающего понимания? Когда ты кричишь на человека, он
закрывается. Он группируется, выставляет ментальные блоки, ощетинивается злобой. Но стоит склонить голову чуть набок, опустить подбородок, сделать взгляд бездонным, тёплым, полным немого сострадания и произнести с лёгкой, едва уловимой вибрацией в голосе, "Я вижу, как вам сейчас тяжело... Вы имеете право на эту боль" и всё. Перед тобой больше не офицер полиции, не суровый опер с табельным оружием, не циничный следователь. Перед тобой распластанный, сопливый комок нервов. Он вываливает на твой чистый стол свои грязные измены, страх смерти, ненависть к начальству, позорные детские комплексы. И самое упоительное в этот момент, смотреть на него с выражением скорбной мадонны, чувствовать, как его влажная, дрожащая рука тянется к твоей ладони за спасением, а внутри себя откидываться в кресле и цинично, с ледяным хохотом аплодировать этому дешёвому спектаклю. Я знала, что они говорят обо мне за спиной, "Кольцова? Святая девочка. Тонкая, чуткая. Ей тяжело, она слишком всё через сердце пропускает". Если бы эти идиоты хоть на секунду заглянули в моё сердце, они бы обморозились.Экзамен по искренности.
На третьем курсе у нас вел спецкурс по психотерапии практикующий психоаналитик, старый, еврей профессор Беркович. Он ненавидел зубрил и презирал студентов, которые учили психологию по глянцевым журналам. На его семинарах мы разбирали реальные кейсы. Каждый студент должен был провести пятиминутную экспресс-консультацию с "пациентом", роль которого играл сам Беркович, ебнутый, а потом перед всей аудиторией защитить свой метод работы. Настал мой черед. Я села напротив профессора. Он изображал замкнутого, агрессивного клиента после развода, который потерял работу и обвиняет в этом весь мир. Профессор ссутулился, скрестил руки на груди, смотрел из-под седых бровей тяжело и вызывающе.

В аудитории кто-то шумно выдохнул. Сокурсники переглянулись. Беркович замер. Его тяжёлая, скептическая поза вдруг рассыпалась. Он медленно развернул плечи, откинулся на спинку стула и посмотрел на меня совершенно другими глазами. Пауза длилась секунд десять. Казалось, замерли даже часы на стене.-Ну, начинайте, коллега Кольцова, - процедил он сквозь зубы. - Удивите меня. Какую дешёвую эмпатию вы мне сейчас продадите?
В аудитории повисла тишина. Все ждали, как я начну стандартные студенческие манёвры. Я не шелохнулась. Я не стала изображать фальшивую заботу. Вместо этого я включила свой любимый режим холодное сканирование. Я смотрела на него не как на человека, а как на механизм со сломанной пружиной.
- Вы не хотите, чтобы я вас понимала, - произнесла я тихим, абсолютно ровным, лишённым всякой слащавости голосом. - Вам скучно. Вы пришли сюда не за помощью, а чтобы в очередной раз убедиться в собственной интеллектуальной стерильности и поймать студентов на глупости. Вам плевать на этот развод. Вам нравится быть старым одиноким циником, потому что за этой маской не нужно никого пускать близко.
Тогда его слова меня только позабавили. Какая глупость бояться пустоты, когда она дарует абсолютную неуязвимость.- Испугались бы, девочка, - тихо сказал Беркович, криво улыбнувшись в седые усы. - Так точно вскрывать чужие защитные механизмы без анестезии... Это не психотерапия. Это хирургия без лицензии.
- Вы просили показать метод, - ответила я, не моргнув глазом. - Метод работает. Пациент перестал играть роль.
- Пять баллов, Кольцова, - профессор захлопнул блокнот. - Но запомните одну вещь, когда-нибудь вы заиграетесь в кукловода так глубоко, что забудете снять собственные маски. И тогда в зеркале на вас посмотрит пустота.
Лицемерие - это когда человек строит из себя святого, а за спиной творит такую хуйню, что даже его совесть давно ушла.
Последнее редактирование: