- Сообщения
- 151
- Реакции
- 202
Начало истории Климова
Есть такая порода людей, о которых говорят: он не выбирал этот путь, путь выбрал его — так рано и так плотно вплёлся в биографию, что отделить одно от другого стало попросту невозможно. Владислав Сергеевич Климов принадлежит именно к этой породе, и, разумеется, чтобы понять, откуда взялась в нём та стать, что заставляет сослуживцев за глаза называть его «упёртым до одури», необходимо вернуться туда, откуда всё началось — в Брянск, в апрель две тысячи года, когда город ещё толком не отошёл от девяностых и каждая семья держалась на том, что умела делать своими руками, а не на том, что ей причиталось по праву или по закону.
Восемнадцатого апреля, в родильном доме на улице Фокина, родился мальчик. Отец, Сергей Климов, тогда ещё нестарый, но уже успевший повидать многое человек — за плечами у него была служба, о которой в семье говорили скупо, обрывками, словно каждое слово стоило какой-то невидимой, но ощутимой, конечно, платы, — стоял под окнами роддома и, как рассказывала после мать, курил одну за одной, будто пытался выкурить из себя всё то напряжение, что копилось месяцами. Кристина, мать Владислава, женщина мягкая, но отнюдь не бесхарактерная, из тех, что умеют молчать там, где иной бы кричал, вынесла мальчика на руках и, кажется, именно в этот момент — так, во всяком случае, любила вспоминать она позже, — поняла, что растить его будет непросто. Не потому, что был он болезненным или капризным — вовсе нет, — а потому, что взгляд у новорождённого, по её словам, был совсем не младенческий: цепкий, изучающий, будто уже тогда, в свои первые часы жизни, он оценивал мир на прочность, примерялся к нему, как примеряется к противнику опытный боец, прежде чем нанести первый удар.
Дом, в котором прошли первые годы Владислава, стоял в частном секторе на окраине Брянска — небогатый, но крепкий, срубленный ещё дедом Сергея, с той основательностью, что свойственна постройкам, возведённым не на скорую руку, а с расчётом на десятилетия. Быт в семье Климовых был устроен по-хозяйски, без излишеств, но и без нужды: Кристина работала швеёй в небольшом ателье неподалёку, Сергей же — и здесь начинается то самое умолчание, что будет сопровождать всю раннюю биографию Владислава, — служил, но где именно и в каком качестве, ребёнку до поры до времени знать не полагалось. Мальчик привык к тому, что отец уходит затемно, когда за окном ещё стоит та особая, вязкая ночная тишина, что предшествует рассвету, и возвращается поздно, порой затемно же, но уже вечерней, с той особенной усталостью в глазах, что бывает только у людей, повидавших нечто, о чём не расскажешь за ужином.
Кристина никогда не жаловалась на эти долгие отлучки мужа, хотя, разумеется, ей приходилось нести на себе едва ли не всё бремя воспитания сына в одиночку, и именно в эти месяцы и годы, когда отца подолгу не бывало дома, между матерью и Владиславом сложилась та особая, почти безмолвная близость, что редко афишируется словами, но узнаётся по мелочам — по тому, как безошибочно она угадывала, когда сыну нездоровится, ещё до того, как он сам успевал это осознать, по тому, как заваривала для него простой чай, если он приходил домой промокшим и продрогшим после очередной уличной баталии. А баталий этих, надобно признать, было в детстве Владислава немало. Мальчик рос смышлёным — это признавали все, от соседей до учителей, — но смышлёность эта уживалась в нём бок о бок с настоящим, неподдельным хулиганством, тем самым, что не имеет ничего общего со злонамеренностью, но проистекает из одной лишь неуёмности натуры, которой тесно в рамках обычного, размеренного детства. Уже в начальных классах Владислав успел прослыть заводилой… то устроит соревнование по перепрыгиванию через теплотрассу, разбив при этом коленку так, что пришлось накладывать швы — и Кристина, помнится, полночи просидела с ним в приёмном покое, то и дело поглядывая на часы и думая о том, что скажет Сергей, узнав об этом, — то организует во дворе целое сражение снежками между двумя враждующими “армиями”, причём себя, конечно, назначит генералом, и командовал этой снежной армией с той серьёзностью, что, право слово, сделала бы честь и настоящему полководцу.
Учительница первая, Валентина Петровна, женщина строгая и справедливая, не раз говорила Кристине на родительских собраниях: способный мальчик, светлая голова, но неусидчив — и, безусловно, эта неусидчивость была не праздностью, а избытком той самой энергии, которой в маленьком Климове было в избытке, но которую пока некуда было приложить, некуда направить, кроме как в бесконечные дворовые предприятия, порой невинные, а порой балансирующие на самой грани дозволенного.
Был случай — Владиславу тогда едва исполнилось восемь, — когда он, отстаивая честь младшего соседского мальчика, которого повадились задирать двое ребят постарше, вступил с обидчиками в драку прямо у школьного забора, и драка эта закончилась разбитой губой у одного из противников и синяком под глазом у самого Владислава. Домой он вернулся притихший, ожидая нагоняя, но Кристина, осмотрев его и убедившись, что серьёзных травм нет, лишь покачала головой и произнесла фразу, которую он запомнил на всю жизнь: “Драться из-за пустяков — глупо. Но и молчать, когда обижают слабого — тоже глупо, только уже по-другому”: отцу об этой истории она рассказала, но без осуждения, скорее с некоторой затаённой гордостью, которую, впрочем, тщательно скрывала за напускной строгостью, — и Сергей, выслушав, лишь коротко кивнул, ничего не сказав, но именно в этом молчаливом кивке Владислав, ещё сам того не понимая, получил первое одобрение отца тому пути, который сам для себя пока не выбирал, но который уже начинал вырисовываться в контурах его характера.Восемнадцатого апреля, в родильном доме на улице Фокина, родился мальчик. Отец, Сергей Климов, тогда ещё нестарый, но уже успевший повидать многое человек — за плечами у него была служба, о которой в семье говорили скупо, обрывками, словно каждое слово стоило какой-то невидимой, но ощутимой, конечно, платы, — стоял под окнами роддома и, как рассказывала после мать, курил одну за одной, будто пытался выкурить из себя всё то напряжение, что копилось месяцами. Кристина, мать Владислава, женщина мягкая, но отнюдь не бесхарактерная, из тех, что умеют молчать там, где иной бы кричал, вынесла мальчика на руках и, кажется, именно в этот момент — так, во всяком случае, любила вспоминать она позже, — поняла, что растить его будет непросто. Не потому, что был он болезненным или капризным — вовсе нет, — а потому, что взгляд у новорождённого, по её словам, был совсем не младенческий: цепкий, изучающий, будто уже тогда, в свои первые часы жизни, он оценивал мир на прочность, примерялся к нему, как примеряется к противнику опытный боец, прежде чем нанести первый удар.
Дом, в котором прошли первые годы Владислава, стоял в частном секторе на окраине Брянска — небогатый, но крепкий, срубленный ещё дедом Сергея, с той основательностью, что свойственна постройкам, возведённым не на скорую руку, а с расчётом на десятилетия. Быт в семье Климовых был устроен по-хозяйски, без излишеств, но и без нужды: Кристина работала швеёй в небольшом ателье неподалёку, Сергей же — и здесь начинается то самое умолчание, что будет сопровождать всю раннюю биографию Владислава, — служил, но где именно и в каком качестве, ребёнку до поры до времени знать не полагалось. Мальчик привык к тому, что отец уходит затемно, когда за окном ещё стоит та особая, вязкая ночная тишина, что предшествует рассвету, и возвращается поздно, порой затемно же, но уже вечерней, с той особенной усталостью в глазах, что бывает только у людей, повидавших нечто, о чём не расскажешь за ужином.
Кристина никогда не жаловалась на эти долгие отлучки мужа, хотя, разумеется, ей приходилось нести на себе едва ли не всё бремя воспитания сына в одиночку, и именно в эти месяцы и годы, когда отца подолгу не бывало дома, между матерью и Владиславом сложилась та особая, почти безмолвная близость, что редко афишируется словами, но узнаётся по мелочам — по тому, как безошибочно она угадывала, когда сыну нездоровится, ещё до того, как он сам успевал это осознать, по тому, как заваривала для него простой чай, если он приходил домой промокшим и продрогшим после очередной уличной баталии. А баталий этих, надобно признать, было в детстве Владислава немало. Мальчик рос смышлёным — это признавали все, от соседей до учителей, — но смышлёность эта уживалась в нём бок о бок с настоящим, неподдельным хулиганством, тем самым, что не имеет ничего общего со злонамеренностью, но проистекает из одной лишь неуёмности натуры, которой тесно в рамках обычного, размеренного детства. Уже в начальных классах Владислав успел прослыть заводилой… то устроит соревнование по перепрыгиванию через теплотрассу, разбив при этом коленку так, что пришлось накладывать швы — и Кристина, помнится, полночи просидела с ним в приёмном покое, то и дело поглядывая на часы и думая о том, что скажет Сергей, узнав об этом, — то организует во дворе целое сражение снежками между двумя враждующими “армиями”, причём себя, конечно, назначит генералом, и командовал этой снежной армией с той серьёзностью, что, право слово, сделала бы честь и настоящему полководцу. Учительница первая, Валентина Петровна, женщина строгая и справедливая, не раз говорила Кристине на родительских собраниях: способный мальчик, светлая голова, но неусидчив — и, безусловно, эта неусидчивость была не праздностью, а избытком той самой энергии, которой в маленьком Климове было в избытке, но которую пока некуда было приложить, некуда направить, кроме как в бесконечные дворовые предприятия, порой невинные, а порой балансирующие на самой грани дозволенного.
Отец, конечно, в те годы бывал дома нечасто, но каждое его появление становилось для сына некоторым событием — не столько радостным, сколько значимым, весомым, будто в дом входил не просто родитель, а некий, скажем, эталон, мерило того, каким следует быть мужчине. Сергей не сюсюкал с сыном, не заигрывал с ним в те игры, что принято считать отцовскими забавами; вместо этого он учил его вещам куда более прикладным — как правильно завязывать узел, чтобы тот не развязался под нагрузкой, как ориентироваться по компасу и по солнцу, если компаса под рукой не окажется, как держать спину и не показывать боли, если ушибся. По выходным, если позволяла служба, отец с сыном уходили в лес за городом — не столько за грибами, сколько за той наукой, что невозможно передать словами в четырёх стенах: как читать следы на земле, как определить, давно ли прошёл человек, как разжечь костёр в сырую погоду, если спичек осталось всего несколько штук. “Знаешь, Владислав Сергеевич, — слёзы — это потом, — говорил он сыну, когда тот, поскользнувшись на мокрых листьях, разбивал колено и, стиснув зубы, пытался не заплакать, — сначала дело». Владислав впитывал это, как впитывает губка воду, — без особого понимания, но с той детской готовностью подражать отцу, что свойственна, пожалуй, каждому мальчишке, растущему без братьев и сестёр, для которого отец становится не просто родителем, но единственным доступным образцом того, каким надлежит быть.
Матери в эти лесные вылазки хода не было — не потому, что Сергей нарочно её отстранял, а потому, что сама Кристина, признаться, недолюбливала подобные затеи, считая их излишне суровыми для ребёнка, и не раз, когда муж с сыном возвращались домой промокшие, поцарапанные ветками, но неизменно довольные, встречала их с той смесью облегчения и лёгкого укора, что свойственна, пожалуй, каждой матери, чьи мужчины предпочитают закалку — уюту. «Господи помилуй… ты из него солдата растишь, а не сына», — говорила она порой мужу, когда Владислав уже спал, и в голосе её звучала не столько обида, сколько тревога, тревога женщины, которая интуитивно чувствует, что путь, уготованный её ребёнку, будет непростым, и хотела бы, если получится, отсрочить неизбежное хотя бы на несколько лет. Сергей на это обычно лишь усмехался и отвечал что-то вроде: «Лучше пусть будет готов, чем не готов», — и в этих коротких перепалках, никогда не перераставших в настоящую ссору, отражалась вся, если так можно сказать, философия семьи Климовых: отец, воспитывающий в сыне стойкость на будущее, которое, как он, по всей видимости, предчувствовал, будет для мальчика непростым, и мать, старающаяся сохранить в этом будущем воине хоть немного той мягкости, что делает человека человеком, а не просто функцией.
Школьные и студенческие годы
Училище — так по старой привычке называли в семье школу — Владислав окончил без особого блеска, но и без позора: троек в аттестате почти не было, а по русскому языку и истории и вовсе стояли твёрдые пятёрки, что для мальчика, слывшего в школе скорее хулиганом, чем отличником, было, признаться, некоторой неожиданностью для педагогов, привыкших делить учеников на две неизменные категории — прилежных и трудных, — тогда как Владислав упорно не желал вписываться ни в одну из них до конца. В старших классах Климов не раз оказывался в центре конфликтов, но конфликтов не бессмысленных, а тех, что случаются, когда кто-то пытается обидеть слабого на глазах у сильного, — и сильным в этих историях неизменно оказывался именно он. Одноклассники относились к нему двойственно: одни побаивались его крутого нрава и умения не отступать в споре даже тогда, когда объективно был неправ, другие же, напротив, искали его покровительства, зная, что Климов, единожды взяв кого-то под свою защиту, не отступится от этого решения ни при каких обстоятельствах — и в этом упрямом постоянстве уже тогда, в шестнадцать-семнадцать лет, угадывалась та черта характера, что впоследствии определит всю его дальнейшую судьбу.
По окончании школы перед Владиславом встал вопрос, который для него, впрочем, вопросом не был: куда именно, а не в какую сферу. С две тысячи восемнадцатого года он поступил в Брянский филиал Орловского юридического института МВД Российской Федерации имени В. В. Лукьянова, на специальность, связанную с правоохранительной деятельностью, — и здесь, разумеется, не обошлось без влияния отца, хотя сам Сергей никогда прямо не настаивал на выборе сына, предпочитая говорить обиняками: мол, дело нужное, дело мужское, а дальше сам решай.
Мать же, узнав о решении сына, восприняла его несколько неоднозначно — с одной стороны, гордилась им, с другой — не могла отделаться от той самой тревоги, что жила в ней с самого его детства, и однажды, провожая сына на вступительные экзамены, не удержалась и сказала: “Помни, что сила — это не только кулаки. Иногда нужно уметь и промолчать, и отступить”. Владислав тогда лишь кивнул, не особенно вдумываясь в материнские слова, но, как покажет дальнейшая его жизнь, этот совет ему предстояло усвоить куда более трудным путём, чем простое родительское напутствие.
Четыре года обучения — с две тысячи восемнадцатого по две тысячи двадцать второй — дались Владиславу непросто: дисциплина в институте была строгая, преподаватели спуску не давали, а сам Климов, привыкший к относительной вольнице школьных лет, поначалу с трудом укладывался в рамки уставного распорядка, свойственного ведомственному учебному заведению. Первый курс дался ему особенно тяжело: подъём в шесть утра, построения, наряды, бесконечная зубрёжка нормативных актов — всё это было настолько далеко от привычного ему уклада жизни, что первые месяцы Владислав всерьёз подумывал, не совершил ли он ошибку. Были и срывы — однажды, на втором курсе, он позволил себе резко ответить преподавателю тактико-специальной подготовки, майору в отставке, человеку несомненно суровому и не терпящему возражений, за что едва не вылетел с занятий: конфликт вышел из-за того, что офицер, разбирая на занятии условную ситуацию задержания, в резкой форме раскритиковал предложенный Владиславом порядок действий, а тот, вместо того чтобы промолчать, начал отстаивать свою правоту, повышая тон, — и лишь вмешательство куратора, знавшего Владислава как одного из наиболее толковых курсантов, спасло положение и позволило замять дело без кардинальных последствий. Этот случай стал для Владислава своего рода уроком — не в том смысле, что он научился безоговорочно соглашаться со старшими, а в том, что начал понимать: отстаивать свою точку зрения нужно с умом, выбирая момент и форму, а не просто следуя первому импульсу.
Были, впрочем, и моменты, когда та самая упёртость, что прежде выражалась в мальчишеских драках, начала находить куда более достойное применение: в изучении “нормативки”, которую Владислав, к удивлению многих преподавателей, усваивал с той же дотошностью, с какой некогда изучал повадки.
По окончании школы перед Владиславом встал вопрос, который для него, впрочем, вопросом не был: куда именно, а не в какую сферу. С две тысячи восемнадцатого года он поступил в Брянский филиал Орловского юридического института МВД Российской Федерации имени В. В. Лукьянова, на специальность, связанную с правоохранительной деятельностью, — и здесь, разумеется, не обошлось без влияния отца, хотя сам Сергей никогда прямо не настаивал на выборе сына, предпочитая говорить обиняками: мол, дело нужное, дело мужское, а дальше сам решай.
Мать же, узнав о решении сына, восприняла его несколько неоднозначно — с одной стороны, гордилась им, с другой — не могла отделаться от той самой тревоги, что жила в ней с самого его детства, и однажды, провожая сына на вступительные экзамены, не удержалась и сказала: “Помни, что сила — это не только кулаки. Иногда нужно уметь и промолчать, и отступить”. Владислав тогда лишь кивнул, не особенно вдумываясь в материнские слова, но, как покажет дальнейшая его жизнь, этот совет ему предстояло усвоить куда более трудным путём, чем простое родительское напутствие.Четыре года обучения — с две тысячи восемнадцатого по две тысячи двадцать второй — дались Владиславу непросто: дисциплина в институте была строгая, преподаватели спуску не давали, а сам Климов, привыкший к относительной вольнице школьных лет, поначалу с трудом укладывался в рамки уставного распорядка, свойственного ведомственному учебному заведению. Первый курс дался ему особенно тяжело: подъём в шесть утра, построения, наряды, бесконечная зубрёжка нормативных актов — всё это было настолько далеко от привычного ему уклада жизни, что первые месяцы Владислав всерьёз подумывал, не совершил ли он ошибку. Были и срывы — однажды, на втором курсе, он позволил себе резко ответить преподавателю тактико-специальной подготовки, майору в отставке, человеку несомненно суровому и не терпящему возражений, за что едва не вылетел с занятий: конфликт вышел из-за того, что офицер, разбирая на занятии условную ситуацию задержания, в резкой форме раскритиковал предложенный Владиславом порядок действий, а тот, вместо того чтобы промолчать, начал отстаивать свою правоту, повышая тон, — и лишь вмешательство куратора, знавшего Владислава как одного из наиболее толковых курсантов, спасло положение и позволило замять дело без кардинальных последствий. Этот случай стал для Владислава своего рода уроком — не в том смысле, что он научился безоговорочно соглашаться со старшими, а в том, что начал понимать: отстаивать свою точку зрения нужно с умом, выбирая момент и форму, а не просто следуя первому импульсу.
Были, впрочем, и моменты, когда та самая упёртость, что прежде выражалась в мальчишеских драках, начала находить куда более достойное применение: в изучении “нормативки”, которую Владислав, к удивлению многих преподавателей, усваивал с той же дотошностью, с какой некогда изучал повадки.
Армия
Владислава призвали в армию — и служить ему выпало в воинской части 42685, расквартированной под Брянском, в ракетных войсках стратегического назначения. Год, что он провёл там — с две тысячи двадцать второго по двадцать третий, — стал, пожалуй, самым тяжёлым испытанием из всех, что выпадали на его долю до тех пор, и вместе с тем именно этот год окончательно вылепил тот характер, с которым Климов встретит все последующие годы своей жизни.
РВСН — служба специфическая, требующая от солдата не столько лихой удали, сколько холодной, методичной исполнительности; здесь ценятся не крик и не показная бравада, а способность в течение долгих часов, а порой и суток, сохранять предельную концентрацию, потому что цена ошибки в этих войсках несоизмерима с ценой ошибки в иных родах войск. Владислав, впрочем, довольно быстро освоился с самой службой — сказалась и институтская закалка, и отцовская школа, — но не с тем, что сопровождало эту службу негласно, вопреки уставу и вопреки всякой логике.
В части, куда он попал, дедовщина, формально изжитая из современной армии на бумаге, на деле продолжала жить в тех формах, что старше самого понятия “дисциплина”. Старослужащие — те, кто отслужил уже больше полугода, — установили над молодыми негласный порядок, замешанный на унижении: заставляли стирать чужое обмундирование, отдавать часть довольствия, выполнять черновую работу за других, и горе тому, кто пытался возразить. Заводилой среди них выступал ефрейтор Гриценко, детина под метр девяносто, отслуживший уже почти год и успевший за это время выстроить среди молодых целую систему негласной иерархии, основанную исключительно на страхе. Владислав, поставленный перед этим порядком в первые же недели, поначалу молчал — успел усвоить от отца: прежде чем ввязываться в драку, нужно понять, с кем именно ты дерёшься и чего это будет стоить. Но молчание его было обманчивым: он присматривался, запоминал, выстраивал для себя картину — кто заводила, кто просто идёт следом из трусости, а кто, быть может, и сам не рад происходящему, но боится оказаться следующей жертвой, если откажется участвовать.
Переломный момент случился спустя два месяца службы. Одного из молодых, тщедушного паренька родом откуда-то из-под Курска, по фамилии Ковалёв, старослужащие в очередной раз заставили выполнять унизительное поручение — драить полы в казарме зубной щёткой глубокой ночью, после отбоя, — и когда тот, обессиленный и униженный, попытался всё же огрызнуться, пробормотав что-то вроде “сколько можно”, его попросту избили, коротко и жёстко, чтобы другим неповадно было. Избивали его не сильно, но расчётливо — так, чтобы боль осталась, а видимых следов, способных привлечь внимание командования, не было. Владислав в ту ночь не спал — не потому, что стоял в наряде, а потому что, как он признавался позже уже не раз, спать спокойно, зная, что происходит в двух метрах от тебя, он попросту не мог. Он лежал на верхней койке, глядя в потолок, и слушал приглушённые звуки возни, сдавленные всхлипы Ковалёва, тихие смешки старослужащих — и с каждой минутой внутри него нарастало то самое чувство, что он испытывал ещё восьмилетним мальчишкой у школьного забора, только теперь оно было куда сильнее, куда острее, потому что за спиной у него было уже не детское чутьё справедливости, а конкретные годы институтской подготовки, годы отцовских наставлений о том, что молчание перед лицом чужой беды есть форма собственной трусости.
Он вышел из-под одеяла и встал между избиваемым и теми, кто его избивал — не апеллируя к уставу, а произнеся всего одну фразу, которую после в части повторяли ещё долго: “Хватит”. Слово простое и Несколько кинематографичное, но сказанное таким тоном, что стоявшие рядом, привыкшие видеть в молодых лишь покорность, на мгновение растерялись. Гриценко, опомнившись первым, шагнул вперёд и, глядя на Владислава сверху вниз — разница в росте между ними была заметной, — процедил: “Ты чё, самый умный тут? Ляг обратно, мля, пока цел”. Владислав не отступил. “Хватит, я сказал», — ответил он, и в голосе его, по свидетельству тех, кто был свидетелем этой сцены, не было ни капли той дрожи, что выдаёт неуверенность, хотя внутренне, несомненно, он прекрасно понимал, во что ввязывается.
Вестимо, растерянность быстро сменилась злостью, и Владиславу пришлось расплачиваться за свою принципиальность в буквальном смысле — его избили, и избили жёстко, вчетвером, зажав в углу каптёрки, куда его заволокли, чтобы шум не долетел до дежурного по роте; били расчётливо, стараясь не оставлять следов на лице, но по рёбрам и по спине не сдерживались, и на следующий день Владислав едва мог разогнуться, скрывая боль под напускным спокойствием на утреннем построении. Жаловаться командованию значило бы, по неписаным законам армейки, стать изгоем на весь оставшийся срок службы, доносчиком, с которым не подаст руки уже никто, ни старослужащие, ни свои же, молодые, — и Владислав, стиснув зубы, промолчал, неделю пряча под гимнастёркой синяки, которые постепенно из багровых становились жёлто-зелёными, а после и вовсе сходили, оставляя после себя лишь память. Но избиение это не сломило его — напротив, окончательно оформило в нём ту черту, которая прежде существовала лишь в зачаточном виде: готовность стоять на своём вопреки любым последствиям, даже когда очевидная выгода — на стороне молчания. С той ночи Владислав перестал быть для старослужащих удобной “шестёркой” — не потому, что стал сильнее физически, а потому что дал понять: его нельзя сломать унижением, можно только уничтожить, а связываться с этим, безусловно, никому не хотелось, тем более что подобная возня грозила уже настоящими неприятностями, если бы дошла до командования части. Постепенно вокруг него начали сплачиваться и другие молодые — не потому, что он звал их за собой, а потому что в человеке, готовом принять удар за чужую спину, инстинктивно искали защиты. Ковалёв, тот самый паренёк из-под Курска, с тех пор старался держаться поближе к Владиславу, и хотя настоящей дружбы между ними так и не сложилось — слишком разными были их характеры, — определённая молчаливая благодарность в их отношениях присутствовала вплоть до самого дембеля.
Гриценко, впрочем, не смирился так просто: ещё дважды за время службы он пытался спровоцировать Владислава на открытый конфликт, надеясь либо унизить его при свидетелях, либо, напротив, довести до срыва, чтобы тот сам нарвался на дисциплинарку. Однажды он подстроил ситуацию так, что Владислава едва не обвинили в порче казённого имущества — якобы разбитого стекла в оружейной, — и лишь благодаря случайно оказавшемуся поблизости прапорщику, заметившему, кто на самом деле находился у окна в момент происшествия, обвинение обрушилось, будто карточный домик. Владислав, собственно, узнав позже о том, чьих рук это дело, не стал устраивать разборок — вместо этого он лишь однажды, оставшись с Гриценко наедине в курилке, сказал ему спокойно: “Ты пойми одну вещь: я не отступлюсь, хоть сколько пытайся». И что-то в этом спокойствии, судя по всему, произвело на Гриценко большее впечатление, чем произвела бы любая ответная агрессия — во всяком случае, попытки его после этого разговора почти прекратились.
К концу службы Владислав уже не был тем угловатым, вспыльчивым, но по большому счёту благополучным парнем, что пришёл в часть годом ранее. Армия — а точнее, тот её изнаночный, редко описываемый в отчётах опыт — научила его нескольким вещам разом: во-первых, что справедливость почти никогда не даётся даром, а требует платы, и порой платы весьма ощутимой; во-вторых, что молчаливое согласие с несправедливостью есть форма соучастия в ней, а потому недопустимо ни при каких обстоятельствах; и, в-третьих, что упёртость — если она направлена не на пустое упрямство, а на защиту того, что действительно важно — способна изменить не только собственную судьбу, но и судьбы окружающих. Именно тогда в характере Климова окончательно закрепилась та вспыльчивость, что впоследствии не раз будет мешать ему на службе: научившись однажды реагировать на несправедливость немедленно, без раздумий, он так и не сумел до конца избавиться от этой немедленности даже там, где куда уместнее была бы выдержка — и это несовершенство, эта неспособность порой сдержать первый порыв, останется с ним ещё надолго, если не навсегда.
На контракт Владислав не остался — сама служба в РВСН, требующая скорее некой методичности, чем того рода активной, деятельной справедливости, к которой он тяготел, не отвечала его внутренним запросам — и по окончании срочной службы, в две тысячи двадцать третьем году, он вернулся в Брянск, к отцу и матери, уже другим человеком: возмужавшим, немногословным, с той особой, почти осязаемой твёрдостью во взгляде, что появляется у людей, прошедших через настоящее испытание.
РВСН — служба специфическая, требующая от солдата не столько лихой удали, сколько холодной, методичной исполнительности; здесь ценятся не крик и не показная бравада, а способность в течение долгих часов, а порой и суток, сохранять предельную концентрацию, потому что цена ошибки в этих войсках несоизмерима с ценой ошибки в иных родах войск. Владислав, впрочем, довольно быстро освоился с самой службой — сказалась и институтская закалка, и отцовская школа, — но не с тем, что сопровождало эту службу негласно, вопреки уставу и вопреки всякой логике.
В части, куда он попал, дедовщина, формально изжитая из современной армии на бумаге, на деле продолжала жить в тех формах, что старше самого понятия “дисциплина”. Старослужащие — те, кто отслужил уже больше полугода, — установили над молодыми негласный порядок, замешанный на унижении: заставляли стирать чужое обмундирование, отдавать часть довольствия, выполнять черновую работу за других, и горе тому, кто пытался возразить. Заводилой среди них выступал ефрейтор Гриценко, детина под метр девяносто, отслуживший уже почти год и успевший за это время выстроить среди молодых целую систему негласной иерархии, основанную исключительно на страхе. Владислав, поставленный перед этим порядком в первые же недели, поначалу молчал — успел усвоить от отца: прежде чем ввязываться в драку, нужно понять, с кем именно ты дерёшься и чего это будет стоить. Но молчание его было обманчивым: он присматривался, запоминал, выстраивал для себя картину — кто заводила, кто просто идёт следом из трусости, а кто, быть может, и сам не рад происходящему, но боится оказаться следующей жертвой, если откажется участвовать.
Переломный момент случился спустя два месяца службы. Одного из молодых, тщедушного паренька родом откуда-то из-под Курска, по фамилии Ковалёв, старослужащие в очередной раз заставили выполнять унизительное поручение — драить полы в казарме зубной щёткой глубокой ночью, после отбоя, — и когда тот, обессиленный и униженный, попытался всё же огрызнуться, пробормотав что-то вроде “сколько можно”, его попросту избили, коротко и жёстко, чтобы другим неповадно было. Избивали его не сильно, но расчётливо — так, чтобы боль осталась, а видимых следов, способных привлечь внимание командования, не было. Владислав в ту ночь не спал — не потому, что стоял в наряде, а потому что, как он признавался позже уже не раз, спать спокойно, зная, что происходит в двух метрах от тебя, он попросту не мог. Он лежал на верхней койке, глядя в потолок, и слушал приглушённые звуки возни, сдавленные всхлипы Ковалёва, тихие смешки старослужащих — и с каждой минутой внутри него нарастало то самое чувство, что он испытывал ещё восьмилетним мальчишкой у школьного забора, только теперь оно было куда сильнее, куда острее, потому что за спиной у него было уже не детское чутьё справедливости, а конкретные годы институтской подготовки, годы отцовских наставлений о том, что молчание перед лицом чужой беды есть форма собственной трусости.
Он вышел из-под одеяла и встал между избиваемым и теми, кто его избивал — не апеллируя к уставу, а произнеся всего одну фразу, которую после в части повторяли ещё долго: “Хватит”. Слово простое и Несколько кинематографичное, но сказанное таким тоном, что стоявшие рядом, привыкшие видеть в молодых лишь покорность, на мгновение растерялись. Гриценко, опомнившись первым, шагнул вперёд и, глядя на Владислава сверху вниз — разница в росте между ними была заметной, — процедил: “Ты чё, самый умный тут? Ляг обратно, мля, пока цел”. Владислав не отступил. “Хватит, я сказал», — ответил он, и в голосе его, по свидетельству тех, кто был свидетелем этой сцены, не было ни капли той дрожи, что выдаёт неуверенность, хотя внутренне, несомненно, он прекрасно понимал, во что ввязывается.
Вестимо, растерянность быстро сменилась злостью, и Владиславу пришлось расплачиваться за свою принципиальность в буквальном смысле — его избили, и избили жёстко, вчетвером, зажав в углу каптёрки, куда его заволокли, чтобы шум не долетел до дежурного по роте; били расчётливо, стараясь не оставлять следов на лице, но по рёбрам и по спине не сдерживались, и на следующий день Владислав едва мог разогнуться, скрывая боль под напускным спокойствием на утреннем построении. Жаловаться командованию значило бы, по неписаным законам армейки, стать изгоем на весь оставшийся срок службы, доносчиком, с которым не подаст руки уже никто, ни старослужащие, ни свои же, молодые, — и Владислав, стиснув зубы, промолчал, неделю пряча под гимнастёркой синяки, которые постепенно из багровых становились жёлто-зелёными, а после и вовсе сходили, оставляя после себя лишь память. Но избиение это не сломило его — напротив, окончательно оформило в нём ту черту, которая прежде существовала лишь в зачаточном виде: готовность стоять на своём вопреки любым последствиям, даже когда очевидная выгода — на стороне молчания. С той ночи Владислав перестал быть для старослужащих удобной “шестёркой” — не потому, что стал сильнее физически, а потому что дал понять: его нельзя сломать унижением, можно только уничтожить, а связываться с этим, безусловно, никому не хотелось, тем более что подобная возня грозила уже настоящими неприятностями, если бы дошла до командования части. Постепенно вокруг него начали сплачиваться и другие молодые — не потому, что он звал их за собой, а потому что в человеке, готовом принять удар за чужую спину, инстинктивно искали защиты. Ковалёв, тот самый паренёк из-под Курска, с тех пор старался держаться поближе к Владиславу, и хотя настоящей дружбы между ними так и не сложилось — слишком разными были их характеры, — определённая молчаливая благодарность в их отношениях присутствовала вплоть до самого дембеля.
Гриценко, впрочем, не смирился так просто: ещё дважды за время службы он пытался спровоцировать Владислава на открытый конфликт, надеясь либо унизить его при свидетелях, либо, напротив, довести до срыва, чтобы тот сам нарвался на дисциплинарку. Однажды он подстроил ситуацию так, что Владислава едва не обвинили в порче казённого имущества — якобы разбитого стекла в оружейной, — и лишь благодаря случайно оказавшемуся поблизости прапорщику, заметившему, кто на самом деле находился у окна в момент происшествия, обвинение обрушилось, будто карточный домик. Владислав, собственно, узнав позже о том, чьих рук это дело, не стал устраивать разборок — вместо этого он лишь однажды, оставшись с Гриценко наедине в курилке, сказал ему спокойно: “Ты пойми одну вещь: я не отступлюсь, хоть сколько пытайся». И что-то в этом спокойствии, судя по всему, произвело на Гриценко большее впечатление, чем произвела бы любая ответная агрессия — во всяком случае, попытки его после этого разговора почти прекратились.
К концу службы Владислав уже не был тем угловатым, вспыльчивым, но по большому счёту благополучным парнем, что пришёл в часть годом ранее. Армия — а точнее, тот её изнаночный, редко описываемый в отчётах опыт — научила его нескольким вещам разом: во-первых, что справедливость почти никогда не даётся даром, а требует платы, и порой платы весьма ощутимой; во-вторых, что молчаливое согласие с несправедливостью есть форма соучастия в ней, а потому недопустимо ни при каких обстоятельствах; и, в-третьих, что упёртость — если она направлена не на пустое упрямство, а на защиту того, что действительно важно — способна изменить не только собственную судьбу, но и судьбы окружающих. Именно тогда в характере Климова окончательно закрепилась та вспыльчивость, что впоследствии не раз будет мешать ему на службе: научившись однажды реагировать на несправедливость немедленно, без раздумий, он так и не сумел до конца избавиться от этой немедленности даже там, где куда уместнее была бы выдержка — и это несовершенство, эта неспособность порой сдержать первый порыв, останется с ним ещё надолго, если не навсегда.
На контракт Владислав не остался — сама служба в РВСН, требующая скорее некой методичности, чем того рода активной, деятельной справедливости, к которой он тяготел, не отвечала его внутренним запросам — и по окончании срочной службы, в две тысячи двадцать третьем году, он вернулся в Брянск, к отцу и матери, уже другим человеком: возмужавшим, немногословным, с той особой, почти осязаемой твёрдостью во взгляде, что появляется у людей, прошедших через настоящее испытание.
Дембель и планы на дальнейшую жизнь
Возвращение домой было для матери одновременно и радостью, и потрясением: она не сразу узнала в этом молчаливом, собранном мужчине того шумного мальчишку, что когда-то гонял снежки во дворе, и в первые дни после его приезда не раз ловила себя на том, что украдкой вглядывается в его лицо, пытаясь понять, что именно так сильно изменилось. 
Заметив на его теле, уже почти сошедшие, но всё ещё различимые следы старых ушибов, она спросила напрямую: “Что там с тобой случилось?” — и Владислав, впервые за долгое время, рассказал ей — не всё, но достаточно, чтобы она поняла суть, — о той ночи в каптёрке, о Гриценко, о Ковалёве. Кристина слушала молча, и на глазах у неё блестели слёзы, которые она изо всех сил старалась сдержать, а когда сын закончил рассказ, произнесла тихо: “Так и знала, ёлки-палки. Я ведь тебе говорила — не всегда сила в кулаках” — “Знаю, мам, — ответил Владислав, — но иногда по-другому никак”. И в этом коротком диалоге отразилось, пожалуй, самое главное противоречие его натуры: он помнил материнские слова, ценил их, но следовать им до конца так и не научился, потому что нечто более глубокое, укоренённое ещё отцовским воспитанием, раз за разом брало верх над голосом благоразумия.
Отец же, напротив, всматриваясь в сына, кажется, впервые увидел в нём равного себе — не наследника, которого предстоит ещё долго учить, а человека, уже прошедшего собственный путь и заплатившего за него собственную цену. Именно в этот период, по вечерам, за чаем, отец с сыном впервые заговорили друг с другом не как старший с младшим, а как двое, повидавших нечто похожее, — и хотя Сергей никогда прямо не рассказывал сыну о деталях собственной службы, тем очевиднее становилось, глядя на его сдержанные кивки во время рассказов Владислава об армии, что он прекрасно понимает, о чём идёт речь, и что каждое слово сына отзывается в нём собственной, давно пережитой болью. Однажды, выслушав рассказ о каптёрке уже во второй раз — теперь уже в присутствии отца, — Сергей лишь произнёс коротко: “Ты поступил правильно, Владислав Сергеевич. Хотя, конечно, дуракам закон не писан — и Гриценко твой, и те, кто над ним стоял и позволял этому твориться». Больше он к этой теме не возвращался, но Владислав запомнил эти слова как, пожалуй, наивысшую похвалу, какую только мог получить от немногословного отца.
Заметив на его теле, уже почти сошедшие, но всё ещё различимые следы старых ушибов, она спросила напрямую: “Что там с тобой случилось?” — и Владислав, впервые за долгое время, рассказал ей — не всё, но достаточно, чтобы она поняла суть, — о той ночи в каптёрке, о Гриценко, о Ковалёве. Кристина слушала молча, и на глазах у неё блестели слёзы, которые она изо всех сил старалась сдержать, а когда сын закончил рассказ, произнесла тихо: “Так и знала, ёлки-палки. Я ведь тебе говорила — не всегда сила в кулаках” — “Знаю, мам, — ответил Владислав, — но иногда по-другому никак”. И в этом коротком диалоге отразилось, пожалуй, самое главное противоречие его натуры: он помнил материнские слова, ценил их, но следовать им до конца так и не научился, потому что нечто более глубокое, укоренённое ещё отцовским воспитанием, раз за разом брало верх над голосом благоразумия.Отец же, напротив, всматриваясь в сына, кажется, впервые увидел в нём равного себе — не наследника, которого предстоит ещё долго учить, а человека, уже прошедшего собственный путь и заплатившего за него собственную цену. Именно в этот период, по вечерам, за чаем, отец с сыном впервые заговорили друг с другом не как старший с младшим, а как двое, повидавших нечто похожее, — и хотя Сергей никогда прямо не рассказывал сыну о деталях собственной службы, тем очевиднее становилось, глядя на его сдержанные кивки во время рассказов Владислава об армии, что он прекрасно понимает, о чём идёт речь, и что каждое слово сына отзывается в нём собственной, давно пережитой болью. Однажды, выслушав рассказ о каптёрке уже во второй раз — теперь уже в присутствии отца, — Сергей лишь произнёс коротко: “Ты поступил правильно, Владислав Сергеевич. Хотя, конечно, дуракам закон не писан — и Гриценко твой, и те, кто над ним стоял и позволял этому твориться». Больше он к этой теме не возвращался, но Владислав запомнил эти слова как, пожалуй, наивысшую похвалу, какую только мог получить от немногословного отца.
Именно тогда, в те месяцы после возвращения, Владислав окончательно понял, что связать свою жизнь с силовыми структурами — не банальный долг перед отцом и не дань семейной традиции, а его собственный, тщательно выстраданный выбор. Институтское образование, полученное годами ранее, давало ему прямую дорогу в систему, а тот опыт, что он вынес из казармы, — понимание того, что справедливость нужно защищать не словами, а действием, — стал внутренним обоснованием этого выбора куда более весомым, чем любые уставные формулировки.
Служба в силовых структурах и личная жизнь
В две тысячи двадцать третьем году Владислав поступил на службу в органы внутренних дел, и последующие два года — вплоть до две тысячи двадцать пятого — стали для него временем становления уже не как солдата, а как сотрудника МВД: временем, когда институтские знания начали обрастать практикой, а армейская закалка — находить применение уже не в казарменных стычках, а в реальной работе, требующей и хладнокровия, и той самой принципиальности, что некогда чуть не стоила ему здоровья в части под Брянском. Служба эта не была лишена сложностей: не раз вспыльчивость, унаследованная им из армейского опыта, подводила его в ситуациях, требовавших скорее выдержки, чем немедленной реакции, и не единожды старшие товарищи по службе указывали ему на необходимость сдерживать первый порыв, — но именно эти замечания, принимаемые Владиславом хоть и не без внутреннего сопротивления, но всё же с должным вниманием, постепенно шлифовали его характер, делая упрямство более осмысленным, а вспыльчивость — менее разрушительной.
Было, впрочем, в жизни Владислава этих лет и другое — то, о чём сослуживцы знали куда меньше, чем о служебных его успехах, но что для него самого, пожалуй, значило не меньше, а порой и больше, чем медаль или очередное звание. Речь идёт об Аделине — в девичестве Драгуновой, — с которой Климов был знаком ещё до её замужества, в те годы, когда оба были совсем молоды, а чувства, “зародившиеся” между ними, казались делом решённым едва ли не с первой встречи. Аделина тогда, впрочем, рассудила иначе: то ли не была готова к серьёзности, с которой Владислав, по своему обыкновению, подходил к любому делу, включая и сердечные, то ли попросту испугалась той основательности, что временами читалась в его характере уже тогда, — и отношения, толком не начавшись, сошли на нет, оставив после себя лишь ту особую, ничем не объяснимую связь, что порой сохраняется между людьми вопреки всякой логике и всякому здравому смыслу. Аделина вышла замуж за другого, и Владислав, приняв это со свойственной ему сдержанностью, не позволил себе ни единого слова упрёка или сожаления, хотя, конечно, доведись кому-нибудь заглянуть в глубину его характера в те месяцы, немало нашлось бы там и того, и другого.
Годы спустя, когда муж Аделины скоропостижно скончался, оставив её в состоянии, близком к отчаянию, Владислав, узнав об этом, оказался рядом — не как человек, желающий воспользоваться моментом, а как давний знакомый, для которого чужая беда не могла остаться безучастной. Он навещал её, помогал по хозяйству там, где требовались мужские руки, разговаривал с ней подолгу, если она была к этому расположена, и молчал рядом, если слова были ей не нужны, — но ни разу за эти месяцы не позволил себе даже намёка на то, что рассчитывает на нечто большее, чем простое участие. Прошло немало времени, прежде чем в глазах Аделины, прежде затуманенных горем, Владислав начал замечать нечто иное — тот особый, едва уловимый свет, что появляется во взгляде женщины, когда она вновь начинает видеть в собеседнике не просто утешителя, а человека, — и лишь убедившись в этом окончательно, он решился на откровенный разговор, признавшись, что чувства его к ней не угасли за прошедшие годы, а лишь дождались своего часа. Аделина в свою очередь ответила согласием, и с этого момента их связь,
некогда прерванная её же собственным выбором, возобновилась уже на куда более прочных основаниях — основаниях, выкованных не юношеской порывистостью, а испытанием временем и общей бедой.
В последствие, поступив на службу помощником участкового, Аделина нередко сама навещала Владислава там, где того требовала служба, — не столько по необходимости, сколько из того же чувства, что двигало некогда им самим: беспокойства за близкого человека, занятого делом, частично сопряжённым с постоянным риском. Она бывала рядом с ним чаще, чем это, быть может, требовалось по долгу службы, — и в этом молчаливом, ненавязчивом присутствии Владислав находил то, чего прежде ему так недоставало: уверенность, что где-то есть человек, для которого его благополучие важнее всего прочего.
Спустя время оба пришли к решению узаконить свои отношения, и свадьба их стала для семьи Климовых — для Сергея и Кристины, давно уже привыкших видеть в сыне человека сдержанного и немногословного, — едва ли не первым поводом за долгие годы увидеть его по-настоящему счастливым, без той всегдашней собранности, что не покидала его даже в минуты покоя. Именно на этой службе Климов заслужил медаль МВД России “За доблесть в службе”, которой был удостоен пятого июля две тысячи двадцать шестого года по итогам специальной операции, связанной с пресечением деятельности контрабандистов, — операции, в которой Владислав, по свидетельству сослуживцев, действовал с той же непреклонностью, что и много лет назад в ночной казарме, отказываясь отступать даже там, где иные предпочли бы соблюсти осторожность.
Однако, разумеется, путь его на этом не завершился: движимый убеждением, что настоящая служба Отечеству требует ещё большей отдачи, Владислав принял решение продолжить свой профессиональный рост в структурах Росгвардии, и в настоящее время проходит подготовку в учебном центре УФСВНГ, где вновь, как и годы назад в институтских аудиториях, оттачивает те навыки, что в будущем, вне всякого сомнения, определят следующий этап его непростой, но по-своему цельной судьбы.
Было, впрочем, в жизни Владислава этих лет и другое — то, о чём сослуживцы знали куда меньше, чем о служебных его успехах, но что для него самого, пожалуй, значило не меньше, а порой и больше, чем медаль или очередное звание. Речь идёт об Аделине — в девичестве Драгуновой, — с которой Климов был знаком ещё до её замужества, в те годы, когда оба были совсем молоды, а чувства, “зародившиеся” между ними, казались делом решённым едва ли не с первой встречи. Аделина тогда, впрочем, рассудила иначе: то ли не была готова к серьёзности, с которой Владислав, по своему обыкновению, подходил к любому делу, включая и сердечные, то ли попросту испугалась той основательности, что временами читалась в его характере уже тогда, — и отношения, толком не начавшись, сошли на нет, оставив после себя лишь ту особую, ничем не объяснимую связь, что порой сохраняется между людьми вопреки всякой логике и всякому здравому смыслу. Аделина вышла замуж за другого, и Владислав, приняв это со свойственной ему сдержанностью, не позволил себе ни единого слова упрёка или сожаления, хотя, конечно, доведись кому-нибудь заглянуть в глубину его характера в те месяцы, немало нашлось бы там и того, и другого.
Годы спустя, когда муж Аделины скоропостижно скончался, оставив её в состоянии, близком к отчаянию, Владислав, узнав об этом, оказался рядом — не как человек, желающий воспользоваться моментом, а как давний знакомый, для которого чужая беда не могла остаться безучастной. Он навещал её, помогал по хозяйству там, где требовались мужские руки, разговаривал с ней подолгу, если она была к этому расположена, и молчал рядом, если слова были ей не нужны, — но ни разу за эти месяцы не позволил себе даже намёка на то, что рассчитывает на нечто большее, чем простое участие. Прошло немало времени, прежде чем в глазах Аделины, прежде затуманенных горем, Владислав начал замечать нечто иное — тот особый, едва уловимый свет, что появляется во взгляде женщины, когда она вновь начинает видеть в собеседнике не просто утешителя, а человека, — и лишь убедившись в этом окончательно, он решился на откровенный разговор, признавшись, что чувства его к ней не угасли за прошедшие годы, а лишь дождались своего часа. Аделина в свою очередь ответила согласием, и с этого момента их связь,
некогда прерванная её же собственным выбором, возобновилась уже на куда более прочных основаниях — основаниях, выкованных не юношеской порывистостью, а испытанием временем и общей бедой. В последствие, поступив на службу помощником участкового, Аделина нередко сама навещала Владислава там, где того требовала служба, — не столько по необходимости, сколько из того же чувства, что двигало некогда им самим: беспокойства за близкого человека, занятого делом, частично сопряжённым с постоянным риском. Она бывала рядом с ним чаще, чем это, быть может, требовалось по долгу службы, — и в этом молчаливом, ненавязчивом присутствии Владислав находил то, чего прежде ему так недоставало: уверенность, что где-то есть человек, для которого его благополучие важнее всего прочего.
Спустя время оба пришли к решению узаконить свои отношения, и свадьба их стала для семьи Климовых — для Сергея и Кристины, давно уже привыкших видеть в сыне человека сдержанного и немногословного, — едва ли не первым поводом за долгие годы увидеть его по-настоящему счастливым, без той всегдашней собранности, что не покидала его даже в минуты покоя. Именно на этой службе Климов заслужил медаль МВД России “За доблесть в службе”, которой был удостоен пятого июля две тысячи двадцать шестого года по итогам специальной операции, связанной с пресечением деятельности контрабандистов, — операции, в которой Владислав, по свидетельству сослуживцев, действовал с той же непреклонностью, что и много лет назад в ночной казарме, отказываясь отступать даже там, где иные предпочли бы соблюсти осторожность.
Однако, разумеется, путь его на этом не завершился: движимый убеждением, что настоящая служба Отечеству требует ещё большей отдачи, Владислав принял решение продолжить свой профессиональный рост в структурах Росгвардии, и в настоящее время проходит подготовку в учебном центре УФСВНГ, где вновь, как и годы назад в институтских аудиториях, оттачивает те навыки, что в будущем, вне всякого сомнения, определят следующий этап его непростой, но по-своему цельной судьбы.
Последнее редактирование:
Климов Владислав Сергеевич. 
