- Сообщения
- 162
- Реакции
- 49
Подполковник Громов, начальник областного уголовного розыска. Тридцать лет в мясорубке. Начинал лейтенантом в Южном - районе, где порядок держался не на статьях, а на понятиях и памяти. Школа - так себе, не ботаник, но и не авторитет. Настоящим социумом был двор. Там старшие с сигаретами диктовали правила. И Громов запомнил:
Отец - высший судья. Не бил, но прийти домой побежденным было позором похуже синяка. Эта планка осталась на всю жизнь. Поэтому даже сейчас, в кабинете подполковника, он оглядывается через левое плечо. Привычка.
Случай с физруком Семеном Марковичем - бывший боксер, громогласный, ненавидел «слабаков». Коля Блинов с астмой, настоящая справка, а ему лыжи в мороз. Громов развернул колонну обратно к школе. Тогда еще не умел драться, только зажмурился и оцепенел, когда Семен Маркович закрыл дверь в раздевалке и замахнулся. Спас участковый дядя Витя. Не силой - формой. Взял за грудки, сказал:
Случай с физруком Семеном Марковичем - бывший боксер, громогласный, ненавидел «слабаков». Коля Блинов с астмой, настоящая справка, а ему лыжи в мороз. Громов развернул колонну обратно к школе. Тогда еще не умел драться, только зажмурился и оцепенел, когда Семен Маркович закрыл дверь в раздевалке и замахнулся. Спас участковый дядя Витя. Не силой - формой. Взял за грудки, сказал:
Физрук сдулся и вышел, даже не оглянувшись.
Дядя Витя потом сказал Громову: «Смелость без погон - это труп. Ты сейчас хотел в него вцепиться, кто бы победил? Он бы тебя положил через минуту. А я надел форму - и он боится не меня, а того, что за воротником». Громов тогда не понял. Понял через год, когда дядю Витю зарезали в пьяной бытовухе. Поехал разнимать - ножом в шею. На похоронах стоял полрайона. Не за силу - за то, что шел туда, куда другие боялись.
Потом юрфак. Доцент Березкин сказал: «Закон - не истина, это инструмент. Молотком можно забить гвоздь, а можно пробить череп». Эти слова Громов потом много раз вспоминал. Подружился с Андреем Мирясовым - сыном начальника УУРа. Андрей баловался пирожками с повидлом, Громов пил черный чай без сахара. Отец Андрея присматривался полгода, потом сказал: «Этот не продаст. Держись его».
На распределении Громов сам сказал, что пойдет в отдел, а не в управление. «Нас, - ответил Мирясов-старший, - в УУРе стратегия. А ты тактик. Тебе по-другому работать». И позвонил Кравченко - старому волку, который не брал взяток, не пил с начальством и спал в кабинете. Так Громов стал опером.
Первые пять лет - мясорубка. Бытовуха, кражи, мокруха. Научился пить кофе с осадком, спать на стульях и не вздрагивать, когда в лицо летит нож. Кравченко учил:
На распределении Громов сам сказал, что пойдет в отдел, а не в управление. «Нас, - ответил Мирясов-старший, - в УУРе стратегия. А ты тактик. Тебе по-другому работать». И позвонил Кравченко - старому волку, который не брал взяток, не пил с начальством и спал в кабинете. Так Громов стал опером.
Первые пять лет - мясорубка. Бытовуха, кражи, мокруха. Научился пить кофе с осадком, спать на стульях и не вздрагивать, когда в лицо летит нож. Кравченко учил:
Первый труп, который он сам взял, - маньяк-водитель ритуальных услуг. Девять девушек, горло от уха до уха. Брали на выезде. Он перекры
л дорогу на казенной «Приоре», а маньяк выскочил с монтировкой - в плечо, до сих пор ноет. Потом выхватил нож. Громов выстрелил два раза. Оба в грудь. Маньяк умер на месте.
А дальше - то, что никто не видит в рапортах. Трое суток Громов не спал. Слышал дыхание в комнате. Казалось, кто-то стоит за шторой. Вскакивал с пистолетом, проверял замки. Не пил - не брало. Каждую ночь заново убивал этого водителя. Его обычное усталое лицо, мешки под глазами. И звук пуль - два коротких мокрых хлопка, будто разбили тыкву. Через неделю пришел к Кравченко:
л дорогу на казенной «Приоре», а маньяк выскочил с монтировкой - в плечо, до сих пор ноет. Потом выхватил нож. Громов выстрелил два раза. Оба в грудь. Маньяк умер на месте.А дальше - то, что никто не видит в рапортах. Трое суток Громов не спал. Слышал дыхание в комнате. Казалось, кто-то стоит за шторой. Вскакивал с пистолетом, проверял замки. Не пил - не брало. Каждую ночь заново убивал этого водителя. Его обычное усталое лицо, мешки под глазами. И звук пуль - два коротких мокрых хлопка, будто разбили тыкву. Через неделю пришел к Кравченко:
Прошло черз год, может, полтора. Спать без пистолета под подушкой начал через полгода. А оглядываться через левое плечо осталось навсегда. И еще Громов тогда понял: грязная работа не в том, чтобы стрелять. А в том, чтобы жить с этим дальше.
Через два года убили Кравченко. Выезд на вооруженную группу - три человека с автоматами. Кравченко прикрыл молодого лейтенанта, который замешкался у входа. Пуля попала в бронежилет, но навылет - в шею. Умер через три минуты на руках у того лейтенанта. Громов приехал через час. Кравченко лежал в луже крови, с открытыми глазами. Громов закрыл ему глаза. Ни жены, ни детей - только работа. Похороны скромные. Через три дня вызов к начальнику: Кравченко перед смертью написал рапорт, рекомендовал Громова на свое место.
Громов вышел, закурил - хотя бросал за год до того. И понял, что теперь каждое его решение - чужие жизни.
Он начал с чистки. Холодной рукой по бумажкам. Кого-то перевел в ППС, кого-то вызвал на ковер писать «по собственному». Бардак убивает быстрее пули
- это он усвоил жестко. Невский, подполковник, у которого были свои агентурные каналы, подогнал людей. Среди них - Ворошилов и Межидов. Второй - бывший боевик, попал в плен, завербовался, после чего сдал своих. Громов не лез в детали. Ему нужен был результат. Ворошилов как-то зашел и сказал: «Этот Межидов столько вещей рассказал - детали, которые в нашей работе очень пригодятся». Громов кивнул. Он не спрашивал, как именно Межидов это узнал. Работа пошла. Ребята делали результат ежедневно. Громов давал грамоты, медальки, премии. Но иногда - конверты. Своими, не казенными. Потому что официально не всегда можно пробить то, что нужно.
- это он усвоил жестко. Невский, подполковник, у которого были свои агентурные каналы, подогнал людей. Среди них - Ворошилов и Межидов. Второй - бывший боевик, попал в плен, завербовался, после чего сдал своих. Громов не лез в детали. Ему нужен был результат. Ворошилов как-то зашел и сказал: «Этот Межидов столько вещей рассказал - детали, которые в нашей работе очень пригодятся». Громов кивнул. Он не спрашивал, как именно Межидов это узнал. Работа пошла. Ребята делали результат ежедневно. Громов давал грамоты, медальки, премии. Но иногда - конверты. Своими, не казенными. Потому что официально не всегда можно пробить то, что нужно.Седьмой километр. Громов возвращался с совещания один, на своем мерине, без сопровождения. Половина одиннадцатого вечера. Две машины на обочине - черные чероки, и фокус, двойка. С выключенными фарами.
Он сбросил скорость, но не до конца. Профессиональное. Не страх - привычка. Когда поравнялся с фордом, из него выскочили двое. Лица не рассмотрел - только глушители. Длинные, толстые, на автоматах. Первая очередь - в молоко, вторая зацепила машину. Потом резкий обжигающий удар в левое предплечье - пуля вошла под кожу, разорвала мышцу, вышла навылет. Кровь хлынула мгновенно, заливая рукав и руль. От боли перехватило дыхание, пальцы разжались. Машина вильнула, с трудом перехватил руль правой, но потерял управление - съехал в кювет, передним бампером в землю. Время замедлилось. Громов замер на секунду, прижимая раненую руку к груди. Сквозь разбитое зеркало увидел, как двое с глушителями идут к машине. Медленно. Не торопятся. Ты - жертва, и сегодня ты уже никуда не уйдешь.
Он сбросил скорость, но не до конца. Профессиональное. Не страх - привычка. Когда поравнялся с фордом, из него выскочили двое. Лица не рассмотрел - только глушители. Длинные, толстые, на автоматах. Первая очередь - в молоко, вторая зацепила машину. Потом резкий обжигающий удар в левое предплечье - пуля вошла под кожу, разорвала мышцу, вышла навылет. Кровь хлынула мгновенно, заливая рукав и руль. От боли перехватило дыхание, пальцы разжались. Машина вильнула, с трудом перехватил руль правой, но потерял управление - съехал в кювет, передним бампером в землю. Время замедлилось. Громов замер на секунду, прижимая раненую руку к груди. Сквозь разбитое зеркало увидел, как двое с глушителями идут к машине. Медленно. Не торопятся. Ты - жертва, и сегодня ты уже никуда не уйдешь.
В этот момент сзади ударил свет фар. Синие проблесковые маячки - ржавый патрульный УАЗ. ППСники. Двое в бронежилетах выскочили еще до полной остановки. Один крикнул: «Стоять, руки!» Второй передернул затвор. Нападавшие развернулись и побежали к своим машинам. ППСники открыли огонь вдогонку - но ночью, по движущимся целям, без особой надежды. Машины нападвших рванули в сторону лесополосы, свернули на грунтовку, и через минуту стих звук моторов.
Один из патрульных подбежал к мерину,открыл дверь, помог выбраться. Громов сжал зубы, наложил жгут из собственного ремня. Сел на траву, глядя на дыры от пуль в бортах. Сиденье в крови. Ранение серьезное, но не смертельное. Повезло. В тот раз - повезло.
В управлении уже ждали Ворошилов и Межидов. Невский вышел сам. Посмотрел на разбитое лицо Громова, на залитый кровью рукав. Выслушал. Потом повернулся к операм:
Громова отправили в медчасть - зашить руку и проверить сотрясение. Не спал, не ел. Сидел на кушетке и ждал звонка. Вместо звонка вошел Невский. Потом - Ворошилов с Межидовым. Громов достал из стола конверт с наличными. Своими, не казенными. Протянул. Ворошилов кивнул, взял. Они вышли. Громов остался один. Подошел к окну, посмотрел на вечерний город. Впервые за долгое время не чувствовал страха. Только тяжелую, свинцовую усталость. И понимание: теперь эти двое - навсегда с ним. Как тот водитель ритуальных услуг. Как Кравченко. Как все, кто умирал из-за его войны. Закурил. Рука почти не дрожала.
Через неделю в Саратове задержали Баграмова. Законно. С понятыми, с адвокатом - по наводке, полученной при отработке телефонов убитых. Громов не выезжал на задержание. Сидел в кабинете, подписывал бумаги. Невский зашел вечером, бросил на стол папку: «Закрыли вопрос. Тот, кто заказал, - сидит. Те, кто стрелял, - мертвы. Ты жив. Работаем дальше».Сейчас Громов - подполковник. Его инициалы на бумажках решают судьбы. Он может дать «добро» на дерзкую операцию или одним росчерком отправить человека в ППС, если тот не тянет. Он это делает. Жестко. Но честно. Только вот незаметно для самого себя стал тем, кого раньше боялся и ненавидел одновременно. Тем, кто диктует правила. Помните, в детстве во дворе? «Правила диктуются не учителями». Тогда это были старшеклассники с сигаретами. Потом - физрук Семен Маркович. А сегодня? Сегодня правила диктует он. Или Невский. Или Ворошилов с Межидовым - бывший боевик, завербованный в плену. Они тоже диктуют. Только глушителями и очередями на седьмом километре.
Громов помнит каждую свою пулю. Ту, что вошла в грудь водителя ритуальных услуг. Трое суток не спал, слышал его дыхание за шторой. Кравченко сказал тогда правильно:
Громов мучается. Значит, человек. Но вот вопрос: человек ли он, когда подписывает рапорт, где написано «ликвидированы при оказании вооруженного сопротивления», и сам знает, что гильзы подбросили? Человек ли он, когда смотрит на Ворошилова и Межидова, которые только что завалили троих у заброшенного пионерлагеря, и протягивает конверт с наличными? Он говорит им «вы молодцы». И искренне. Потому что они спасли ему жизнь на седьмом километре. А потом идет к окну и чувствует не триумф, а свинцовую усталость. И понимает: теперь эти двое - навсегда с ним. Как тот водитель. Как Кравченко. Как дядя Витя, которого зарезали в пьяной бытовухе.
Знает одно: если завтра ко мне придет молодой опер с горящими глазами и безумной версией, я дам «добро». Потому что тридцать лет назад такой же тощий лейтенант Громов с пустым табелем принес версию своему начальнику. И ему повезло - ему поверили. Я стал тем, кто верит. И тем, кто заставляет убивать. И это, наверное, и есть моё настоящее. Моя, самолично написанная автобиография. Не та, что в личном деле. А та, что под кожей. Там, где за воротником.
