- Сообщения
- 171
- Реакции
- 54
Отказано Громов Александр Павлович | Право на выстрел [BADCOP]
- Автор темы Aleksandr Gromov
- Дата начала
- Статус
- Сообщения
- 171
- Реакции
- 54
..Сейчас, оглядываясь назад, понимаю, что с той осени прошло почти тридцать лет... Сегодня, я человек, имя, фамилию которого в полиции, да и не только тут знают все. Громов Александр Павлович. Мои инициалы на бумажках часто многое решают.. Очень часто.. Сегодня я начальник областного уголовного розыска. Майор полиции. Сижу у себя в кабинете, думаю обо всем, и понимаю, что с тех пор многое изменилось. И люди, и законы, и сама жизнь. Но привычка оглядываться через левое плечо осталась. Как и та осень сырая, промозглая, когда я, лейтенант Громов, впервые переступил порог райотдела с пустым табелем и единственным желанием не ударить в грязь лицом. Тогда я не думал, что доживу до таких погон. Каждый раз, когда решается судьба человека, я вспоминаю, что и сам когда-то начинал с нуля. И что за моей спиной нет ни отцов, ни крестных. Только эта работа. Поэтому инициалы ставлю жестко. Но честно. И, если ко мне приходит опер с горящими глазами и говорит: "Александр Иванович, там зацепка есть, нестандартная" то я всегда даю "добро". Потому что помню, тридцать лет назад такой же молодой Громов принес своему начальнику безумную версию. И ему повезло ему поверили...
Правила диктуются не учителями.
Всё началось в Южном. В районе, где порядок держался не на табличках и статьях, а на памяти. На улице годы, в которые по телевизору целыми днями крутят "Ментов" и "Улицы разбитых фонарей". Все те, с кем я был знаком, и незнаком, все мальчишки во дворе только и говорят о крутых операх, погонях и том, как "правильные пацаны должны уметь постоять за себя. Я, семилетний, впитывал это. В садик я уже не ходил, и моей настоящей школой стал двор, эти гаражи и эта "новая" компания, что смотрела на новичка оценивающе. Десятая школа. Двухэтажка с облупившейся штукатуркой, актовый зал, где пахло дешевой мастикой для пола, и раздевалка с вечно забитым либо закрытым туалетом. Учился я средне, вообще не выделялся в этом плане среди учеников. В школу пошёл без особых проблем. Для меня найти общий язык с одноклассниками было делом техники нужно было лишь показать, что ты не "ботан" и не "сопляк". Это же просто новый двор, только с партами. Но что не говори, всё еще считаю, что "настоящий социум" был за стенами школы. И правила там диктовали не учителя. Их диктовали старшеклассники, здоровенные, с сигаретами между губ. Они были как местные "авторитеты" из сериала. Любили "пощупать" малышей, отобрать деньги, показать, кто тут главный. И мне, новичку, не раз пришлось стлакиваться с ними нос к носу. Драться, поначалу, безусловно было «страшно. Но дома меня ждал отец. Для меня он был не просто папой он был высшим авторитетом, воплощением силы. Его слово было законом, железным и непреклонным. Прийти домой с синяком ещё куда ни шло. Но прийти побеждённым? Со сломанной волей? Это был бы не просто проигрыш, это был бы позор. Позор перед ним. Я чувствовал его взгляд, даже когда его не было рядом. Там, все знали, что можно, а что нет, и кто за что ответит, если перепутаешь. Рано понял простую вещь: кричат и угрожают обычно те, кто ничего не решает. Решают те, кто говорит тихо и редко. Он это запомнил еще до того, как понял, зачем.
То, что за воротником.
Ахарактер? Он был, особенно в восьмом классе. Вспоминается мне случай, когда к нам устроили нового физрука.. Это громко сказано "физрук". Он скорее походил на того, кто только что САМ вышел со школы. Так вот. Ближе к сути. Семен Маркович, именно так он просил называть себя. Спортсмен, громогласный, с повадками тренера по боксу. Он сразу завел порядок: кросс в любую погоду, подтягивания на раз-два, и никаких "у меня справка". Терпеть не мог тех, кто "слажал". А я был жилистый, бегал неплохо, но подтягивался только семь раз для него это было "ноль целых хрен там". Мда.. В нашем классе учился Коля Блинов, он хилый, с бронхиальной астмой. Ему врачи запрещали нагрузки. Справка была настоящая, на бланке, с печатью. Но Семен Маркович решил, что "симулянтов надо воспитывать". Поставил Колю в строй на лыжах, в мороз, за городом. Коля отдышаться не мог, аж побелел, начал задыхаться. Не подходя к физруку, я сказал тому,
глядя
в глаза:
Семен Маркович, он умрет сейчас сказал я тому.
*просмеявшись" Ты мне, щенок, угрожать? А ну бегом круг, пока не задышишь как собака!
Я не побежал. Я забрал у Коли лыжи, посадил его на лавку и развернул колонну обратно к школе. За мной пошли почти все.
После уроков Семен Маркович подловил меня в раздевалке. Закрыл дверь изнутри. У него были кулачищи, знаете, такие битые, с намятыми костяшками, бывший боксер.
Ты, Громов, решил революцию устраивать? Сейчас я тебе объясню, кто здесь главный. Без папы с мамой, без справок.. "сказал он тихо, шагнув на меня, замахнувшись"
Я зажмурил глаза, и оцепенел. И вдруг ГРОХОТ У ДВЕРИ! ОНА РАСПАХНУЛАСЬ! На пороге стоял дядя Витя, отец одного из одноклассников, и, по совместительству, наш участковый. Дядю Витю звали Виктор Степанович Соколов, он пожилой уже, с красным лицом и вечно заношенной формой. Ничего не кричал. Просто взял Семена Марковича за грудки, оттеснил к стене и сказал так, что у того, кажется, ноги подкосились:
Еще раз тронешь пацана пойдешь у меня по этапу. Я тебе не директор, м-ля.. Я тебе закон! А закон, Маркович, не всегда на стороне таких как ты.. Усек, сучара?
Семен Маркович сдулся. И вышел, даже не оглянувшись. А дядя Витя посмотрел на меня, вздохнул, достал сигарету, и сказал:
"Ты, Громов, смелый. Но смелость без погон это труп. Запомни, что не всегда тело рулит. Ты сейчас хотел в него вцепиться, я же вижу. И кто бы победил? Он бы тебя ведь положил бы через минуту... Сам знаешь. Но я надел форму и он боится не меня, а того, что за воротником. Понял?" Конечно же я ему кивнул, ничего не понимая. Я понял эти слова лишь через 1 год, тогда, когда дядю Витю убили на выезде бытовуха, семейная пьяная ссора, поехал разнимать, а его ножом в шею я понял все. Потому что на похоронах полрайона стояло. И я стоял и думал: он был не самым сильным. Не самым умным. Но он был тем, кто шел туда, куда другие боялись. И за это его уважали живого и поминали мертвого.
В тот меня не только спасли от избиения, мне, наверное показали мою будущую дорогу. Ведь видеть как шкаф с дрожащими ногами выходит с кабинета, испугавшись мента демонстрация своего рода силы. ВЛАСТИ. Время шло, школа закончилась. И нужно было идти к своей цели. Поэтому я поступил, на юрфак. Там была монотонная учеба, не спорю. Но были и интересные моменты. Я зеленый, тощий, захожу в этот корпус с идеей что закон работает на тебя, когда ты его знаешь. Но на первой же лекции наш доцент Березкин нам сказал:
Закон не истина. Он инструмент. Молотком можно забить гвозди, а можно пробить череп. Всё зависит от того, в чьих руках он находится.
Нас разбили на группы. Не буду рассказывать про каждую пылинку в тех корпусах, расскажу про интересное что-то. Например про то, как с нами учился Андрей Мирясов. Это тот еще кадр. Его отец был начальником областного УУРа, и сынок собирался пойти по его стопам. В целом мы разделяли общую цель. Мы с ним быстро сдружились. Каждый день, ну или почти, после занятий мы обязательно шли в столовку. Андрей брал пирожки с повидлом, я чёрный чай без сахара. Андрей при своей боярской натуре всегда делился, что для таких как он не привычно. Он рассказывал про отцовские дела, вернне про то, что можно было рассказывать, я слушал и впитывал. Вскоре выяснилось, что его отец, Виктор Сергеевич Мирясов, искал того, кто сделал бы так, чтобы Андрей не расслаблялся. Я подошёл. Мы готовились вместе, разбирали дела, ездили на следственную практику. Виктор Сергеевич присматривался ко мне полгода, а потом сказал сыну:
Этот не продаст. Держись его.
Бешенная собака.
Пройдет еще много времени. Четвертый курс. Я уже знал, что дорога мне в Управление закрыта, по крайней мере сейчас. Там ведь еще и очередь из таких как Андрей. Пойду в отдел сказал я.
Виктор Сергеевич кивнул, когда я ему сказал это, он ответил, мол, "Правильно, нас, в УУРе, стратегия. А ты, я вижу, тактик. Тебе по другому профилю работать.. смеясь" Он позвонил Кравченко, начальнику Нижегородского ОУР. Старому волку, который не брал взяток, не пил с начальством и спал в кабинете. И сказал: "Присмотрись к Громову. Умный,
лишнего не
говорит. Толковый". Кравченко посмотрел на распределении, сказал: "Бери вещи. Завтра в восемь утра в отделе". Так я стал опером
Первые пять лет, тут как в мясорубке. Бытовуха, кражи, мокруха. Я научился пить кофе с осадком, спать на стульях и не вздрагивать, когда в лицо "летит нож". Кравченко учил меня главному:
Гром, запомни, опер не следователь. Опер должен найти, схватить и не убить по дороге. А если убил, он должен доказать, что иначе нельзя.
Я запомнил эти слова. Они мне потом пригодились. Но далее произойдет череда событий, о которых я вам расскажу ниже.
В областном парке нашли девушку. Восемнадцать лет, студентка, горло перерезано от уха до уха. Через неделю нашли вторую. Потом третью. Пресса взвыла: "Маньяк на свободе!". Нам дали месяц. Кравченко собрал группу, поставил меня старшим. Три недели мы перетряхивали весь город. Я почти не бывал дома, успевал кушать через порог своего дома. Всю область перевернули.. И нашли. Водитель ритуальных услуг, тихий, неприметный, с микроавтобусом, где в полу был люк. Он возил цветы на кладбище, а подбирал девушек, предлагал подвезти. Потом в люк, потом в лесополосу. На счету оказалось девять.
Брали его на выезде из города. Он понял, что мы идем по следу, и рванул к трассе. Я перекрыл ему дорогу на казенной приоре, а он выскочил с монтировкой. Ударил меня по плечу, или в плечо? До сих пор рука ноет. Потом он выхватил нож, ничего не говоря просто бросился на меня. Больше он ничего не сказал просто бросился. Я выстрелил два раза. Оба в грудь. Мне пришлось..
В тот вечер, а вернее в ту ночь, упал не только этот "маньяк", в ту ночь рухнул "человек" во мне. Маньяк умер на месте. А я стоял над ним с пистолетом в руке и не мог пошевелиться минуту. Приехали наши, отобрали оружие, увели. Следствие признало правомерным, мол нападение, угроза жизни, свидетели, ибо мы были не одни там... Но ночью..
Ночью я проснулся от того, что в комнате кто-то дышит. Я лежал, не двигаясь, слушал. Дыхание было ровным, тяжелым. Я медленно повернул голову. И ВРОДЕ БЫ никого. Но мне казалось, что он стоит за шторой. Я не спал трое суток. Пил водку, но не брало. Потом начал слышать шорохи. Где-то в коридоре, на кухне, под кроватью. Вскакивал с пистолетом, проверял замки. Всегда ли я один в "пустой" квартире? Каждую ночь я заново убивал этого водителя. Его лицо обычное, усталое, с мешками под глазами стояло передо мной. И звук пуль, эти два коротких мокрых хлопка, будто кто-то разбил тыкву. Я не мог заснуть.
Через неделю я пришёл к Кравченко, сказал:
Снимите меня с дел, я не в себе.
Он посмотрел, помолчал, потом налил коньяку нам и сказал:
Громов, ты не убийцу застрелил. Ты бешеную собаку усыпил. Запомни, тот, кто не может стрелять тот.. Не опер. А кто может и не мучается тот определенно маньяк, Ты мучаешься, а значит, ты человек. Это пройдёт. Работай дальше. И не смей сдавать оружие, понял?
Оно прошло. Не сразу. Через месяца три, что-ли? Я перестал вздрагивать от шороха. Через полгода начал спать без пистолета под подушкой. Но привычка оглядываться через левое плечо она осталась навсегда. И еще я понял, что грязная работа она не в том, чтобы стрелять. Она в том, чтобы жить с этим дальше. И каждый раз, подписывая бумаги, Я вспоминаю того водителя. Не его лицо, А ЕГО ГЛАЗА. Там не было злобы. Там был страх. И, как ни странно, облегчение. Будто он сам ждал, когда его остановят. Приступай завтра.
А через два года.. Через два года убили и Кравченко. Я отпросился на неделю у Кравченко, и в день, когда уже должен был явиться в оперблок... Передали следующую информацию. Выезд на вооружённую группу. Там грабители инкассаторов, их трое, с автоматами. Кравченко повёл группу захвата. Всё по инструкции, перекрыли, потребовали сдаться. Они открыли огонь. Кравченко прикрывал молодого опера, лейтенанта, который замешкался у входа. Пуля попала в бронежилет, НО навылет, в шею. Он умер через три минуты, на руках у этого лейтенанта. Я приехал через час. Кравченко лежал в луже крови, с открытыми глазами. Я закрыл ему глаза. У него не было ни жены, ни детей. Только работа. И мы его единственное
наследие. Похороны
были скромными. Начальник УВД сказал речь, пожал мне руку. А через три дня вызвал к себе. "Громов.. Кравченко перед смертью написал рапорт рекомендовал тебя на свое место. Знаю, ты не просил. Но кто, если не ты? В отделе бардак. Молодежь не умеет работать. А ты умеешь. И ты умеешь.. Умеешь убивать, когда надо. И мучаться, когда не надо. Назначаю тебя начальником областного уголовного розыска. Звание капитан. Приступай завтра".
Я кивнул. Вышел. Закурил снова, хотя бросил за год до того. И понял, что теперь каждое мое решение чужие жизни. Каждый приказ чья-то судьба. И что спать я буду еще хуже, чем после того выстрела.
И так началась моя работа будучи уже не опером, а их, непосредственно, начальником. В период вышеописанных событий наша статистика резко просела. Под статистикой, я имею ввиду результаты управления, раскрываемость и т.д. Опера, вернее большинство из них попросту не справлялись со своими задачами. Поэтому я начал своего рода чистку. Прошелся холодной рукой над бумажками, кого-то перевел в ппс обратно, кого ты вызывал на ковер чтобы он написал по собственному, а кому-то давал отсрочку. Ибо так долго не могло продолжаться. Повезло, что у нынешнего начальника управления, у подполковника Невского, были свои агентурные каналы связи с потенциальными ХОРОШИМИ ОПЕРАМИ. С. теми, кто реально мог дать неплохих ребят. Вернее не дать, а предложить. Выделили несколько лиц. Среди них, нынче самые работоспособные (инициалами) -Это родной брат экс-губернатора области, что сорвался с поводка власти в Америку. До того, как к нам привели второго (о нем ниже), он в порой в одиночку показывал такую находчивость в ОР, что опера которые месяцами работали по делу сидели глядя в пол. Часто разговаривал с ним, когда он заносил "на оперативные нужды"..
Александр Палыч.. Мне бы напарника какого-нибудь, а то я уже, извините за мат.. в одиночку всё делать.. Можете насчет этого решить?
Пришлось решить.. И получилось. Я не знаю как и кто посоветовал Невскому в наши ряды зачислить экс-боевика.. Но видимо он очень сильно въелся в систему, потому что с первой недели Ворошилов после совместки с ним зашёл в кабинет и сказал:
Этот Межидов, он с какого времени работает в полиции? Он столько вещей мне рассказал, столько деталей, которые в нашей работе ОЧЕНЬ ПРИГОДЯТСЯ... "продолжая диалог"
Вторым был М.М.М., бывший НВФовец со времен чеченской. Был пойман в плен, завербован, устранил своих "сородичей" после того как надел китель
Конечно, это не единственные мои опера. Опера в целом это инструмент и одновременно ресурс. Инструмент дает возможность получить власть, утвердить ее. Были также и другие опера, которых курировали вышеописанные. Но в целом работа в сыске складывалась для меня ОЧЕНЬ хорошо. Ребята делали результат ЕЖЕДНЕВНО. А я им за это, грамоты, медальки, кто вообще выделится премии или внеочередное
Седьмой километр.
Я возвращался с областного совещания. Один, на своем мерседесе, без сопровождения. Время на улице, где-то половина одиннадцатого вечера. Трасса Н-7, седьмой километр, или 8-ой от города. Участок прямой, освещение слабое. Но дорога пустая казалось бы, что может произойти? Две машины. Черные чироки и Фокус, они стояли на обочине с выключенными фарами. Я автоматически сбросил скорость, но не до конца, типо профессиональная привычка, не страх. В тот момент я ещё не знал, что это засада. Когда мой мерин поравнялся фордом, из него выскочили двое. Честно, я не успел рассмотреть лица, лишь только глушители. Длинные, толстые, на автоматах. Первая очередь ушла в молоко, вторая зацепила машину. Я почувствовал резкий, обжигающий удар в левое предплечье, это пуля вошла под кожу, разорвала мышцу и вышла навылет, оставив рваную рану. Кровь хлынула мгновенно, заливая рукав и руль. От боли перехватило дыхание, пальцы разжались. Моя машина вильнула, с трудом перехватил руль правой рукой, но потерял управление, как итог машина съехала в кювет, ударившись передним бампером о землю. Время замедлилось, я замер на секунду, прижимая раненую руку к груди. Сквозь разбитое зеркало увидел, как двое с глушителями идут к
машине. Медленно. Не
торопятся... Мол, ты жертва, и сегодня ты уже никуда не уйдешь..
В этот момент сзади ударил свет фар. Я узнал синие проблесковые маячки, это же тот ржавыйпатрульный УАЗ. ППСники... Двое в бронежилетах выскочили из машины, еще до полной остановки. Один крикнул: "Стоять, руки!" Второй уже передернул затвор. Нападавшие не стали ждать. Развернулись и побежали к своим машинам. ППСники открыли огонь вдогонку, но ночью, по двюкущимся целям, без особой надежды попасть. Форд и чироки рванули с места, уходя в сторону лесополосы, а затем свернули на грунтовку. Через минуту стих и звук моторов. Один из патрульных подбежал к моей машине, увидел меня, такого жалкого, бледного, с залитой кровью левой рукой. Открыл дверь, помог выбраться. Он спросил меня, насчёт того, нормально ли всё я кивнул.
Сжал зубы, пытаясь остановить кровь жгутом на собственного ремня. Сел на траву, глядя на свою машину. В бортах дыры от пуль. Сиденье в крови. Ранение серьезное, но не смертельное. Повезло.
До поста ближайшего приехал в составе тех же писников, что выручили меня. Оттуда дежурная машина до управления. В приемной уже сидели Ворошилов и Межидов. Невский вышел сам, без звонков. Посмотрел на разбитое лицо Громова, на залитый кровью рукав рубашки. Буквально пару вопросов от Невского насчет того, что да как.. И пауза, и дальше замолвил следующее: Ворошилов, Межидов... "поднимая на них взгляд". Нападавших двое, возможно, трое. Ушли в сторону лесополосы за седьмым километром. Две машины: Черный чироки и Форд Фокус. Номеров никто не запомнил. Но есть свидетель, тот дальнобойщик, который стоял на заправке в трёхстах метрах. Он видел, как они сворачивали на грунтовку. Там, в пяти километрах, есть посёлок. Дальше только леса и заброшенные базы. Найдите их.
Я хотел пополнить слова Невского, но тут он меня вновь перебил Вы работаете как можно быстрее. Я не даю вам письменных распоряжений. Если вы их найдёте вы их задержите. Если окажут сопротивление вы его пресечёте. Всё, что будет потом, оформляется как боестолкновение при задержании особо опасных преступников. Вопросы? Вопросов не было.
Меня же, отправили в мсч, зашить руку и проверить сотрясение. Я не спал, не ел, просто сидел на кушетке и ждал звонка. Вместо звонка в дверь вошёл Невский.
Я достал из стола конверт с наличными свои, не казенные, и протянул Ворошилову. Ворошилов кивнул, взял тот конверт на двоих, и вышел в сопровождении с коллегой. Когда они ушли, я остался один. Подошёл к окну, посмотрел на вечерний город. Впервые за долгое время он не чувствовал страха. Только тяжёлую, свинцовую усталость. И понимание, что теперь эти двое навсегда с ним. Как тот водитель ритуальных услуг. Как Кравченко. Как все, кто умирал из за его войны. Я закурил. Рука почти не дрожала.
Через неделю в Саратове задержали Баграмова, по наводке, полученной при отработке телефонов убитых. Законно. С. понятыми. С адвокатом. Я не выезжал на задержание сидел в кабинете и подписывал бумаги. Невский зашёл вечером, бросил на стол папку.
Закрыли вопрос.. Тот, кто заказал сидит. Те, кто стрелял мертвы. Ты жив. Работаем дальше. "провожая меня взглядом
Тридцать лет мне.. А та осень, когда я, тощий лейтенант с пустым табелем, впервые переступил порог райотдела. Да.. Тогда я не Боялся не бандитов, боялся не оправдать. Перед отцом, перед памятью о дяде Вите, которого зарезали в пьяной бытовухе, перед тем доцентом Березкиным с его молотком... и перед собой, конечно. А сейчася, начальник областного уголовного розыска. Майор. Мои инициалы на бумажках решают судьбы. Я могу дать "добро" на дерзкую операцию или одним росчерком отправить человека в ППС, если он не тянет. И я это делаю. Жестко. Но честно. Только вот незаметно для самого себя я стал тем, кого раньше боялся и ненавидел одновременно. Тем, кто диктует правила. Помните, в детстве во дворе? "Правила диктуются не учителями". Тогда это были старшеклассники с сигаретами. Потом, физрук Семен Маркович, который чуть не убил астматика Колю. А сегодня? Сегодня правила диктую я. Или подполковник Невский. Или те двое, Ворошилов и Межидов, бывший боевик, завербованный в плену. Они тоже диктуют. Только глушителями и очередями на "седьмом километре". Я помню каждую свою пулю. Ту, что вошла в грудь водителя ритуальных услуг. Два хлопка, как тыкву разбили. Я потом трое суток не спал, слышал его дыхание за шторой. Кравченко, царствие небесное, сказал тогда правильно: "Кто не может стрелять, не опер. А кто может и не мучается, тот маньяк". Я мучаюсь. Значит, человек. Но вот вопрос: человек ли я, когда подписываю рапорт, где написано "ликвидированы при оказании вооруженного сопротивления", и сам знаю, гильзы подбросили? Человек ли я, когда смотрю на Ворошилова и Межидова, которые только что завалили троих у пионерлагеря "Салют", и протягиваю конверт с наличными, не казенными, своими? Я говорю им "вы молодцы". И я это искрение. Потому что они спасли мне жизнь. А потом я иду к окну и чувствую не триумф, а свинцовую усталость. И понимаю: теперь эти двое, навсегда со мной. Как тот водитель. Как Кравченко, которого убили на выезде, когда он прикрыл лейтенанта. Как дядя Витя, что сказал мне: "Смелость без погон это труп". Отец учил меня не приходить побежденным. Я не пришел. Но победа эта... она всегда с кровью. Чужой или своей, какая разница? Мое левое плечо до сих пор ноет от монтировки того маньяка. Рука прострелена на седьмом километре. И я сижу здесь, в кабинете, и слышу, как за дверью шуршат мои опера, те, кого я оставил, кого перевел, кому дал отсрочку. Я провел чистку. Холодной рукой по бумажкам. Потому что бардак убивает быстрее пули. Знаете, что самое страшное? Я больше не сплю с пистолетом под подушкой. Привык. И оглядываюсь через левое плечо уже на автомате. Но иногда, среди ночи, Я просыпаюсь от тишины. И думаю: а не тот ли я теперь "авторитет"? Только вместо сигареты между губ, погоны майора. И вместо удара по лицу, подписанный ордер. Впустил я в себе человека или убил! Не знаю. Знаю только одно: если завтра ко мне придет молодой опер с горящими глазами и безумной версией, я дам "добро". Потому что тридцать лет назад такой же Громов принес версию своему начальнику. И ему повезло, ему поверили. Я стал тем, кто верит. И тем, кто заставляет убивать. И это, наверное, и есть моя настоящая биография. Не та, что в личном деле. А та, что под кожей. Там, где за воротником.
Я достал из стола конверт с наличными свои, не казенные, и протянул Ворошилову. Ворошилов кивнул, взял тот конверт на двоих, и вышел в сопровождении с коллегой. Когда они ушли, я остался один. Подошёл к окну, посмотрел на вечерний город. Впервые за долгое время он не чувствовал страха. Только тяжёлую, свинцовую усталость. И понимание, что теперь эти двое навсегда с ним. Как тот водитель ритуальных услуг. Как Кравченко. Как все, кто умирал из-за его войны. Я закурил. Рука почти не дрожала.
Через неделю в Саратове задержали Баграмова, по наводке, полученной при отработке телефонов убитых. Законно. С понятыми. С адвокатом. Я не выезжал на задержание сидел в кабинете и подписывал бумаги. Невский зашёл вечером, бросил на стол папку.
Правила диктуются не учителями.
Всё началось в Южном. В районе, где порядок держался не на табличках и статьях, а на памяти. На улице годы, в которые по телевизору целыми днями крутят "Ментов" и "Улицы разбитых фонарей". Все те, с кем я был знаком, и незнаком, все мальчишки во дворе только и говорят о крутых операх, погонях и том, как "правильные пацаны должны уметь постоять за себя. Я, семилетний, впитывал это. В садик я уже не ходил, и моей настоящей школой стал двор, эти гаражи и эта "новая" компания, что смотрела на новичка оценивающе. Десятая школа. Двухэтажка с облупившейся штукатуркой, актовый зал, где пахло дешевой мастикой для пола, и раздевалка с вечно забитым либо закрытым туалетом. Учился я средне, вообще не выделялся в этом плане среди учеников. В школу пошёл без особых проблем. Для меня найти общий язык с одноклассниками было делом техники нужно было лишь показать, что ты не "ботан" и не "сопляк". Это же просто новый двор, только с партами. Но что не говори, всё еще считаю, что "настоящий социум" был за стенами школы. И правила там диктовали не учителя. Их диктовали старшеклассники, здоровенные, с сигаретами между губ. Они были как местные "авторитеты" из сериала. Любили "пощупать" малышей, отобрать деньги, показать, кто тут главный. И мне, новичку, не раз пришлось стлакиваться с ними нос к носу. Драться, поначалу, безусловно было «страшно. Но дома меня ждал отец. Для меня он был не просто папой он был высшим авторитетом, воплощением силы. Его слово было законом, железным и непреклонным. Прийти домой с синяком ещё куда ни шло. Но прийти побеждённым? Со сломанной волей? Это был бы не просто проигрыш, это был бы позор. Позор перед ним. Я чувствовал его взгляд, даже когда его не было рядом. Там, все знали, что можно, а что нет, и кто за что ответит, если перепутаешь. Рано понял простую вещь: кричат и угрожают обычно те, кто ничего не решает. Решают те, кто говорит тихо и редко. Он это запомнил еще до того, как понял, зачем.
То, что за воротником.
Ахарактер? Он был, особенно в восьмом классе. Вспоминается мне случай, когда к нам устроили нового физрука.. Это громко сказано "физрук". Он скорее походил на того, кто только что САМ вышел со школы. Так вот. Ближе к сути. Семен Маркович, именно так он просил называть себя. Спортсмен, громогласный, с повадками тренера по боксу. Он сразу завел порядок: кросс в любую погоду, подтягивания на раз-два, и никаких "у меня справка". Терпеть не мог тех, кто "слажал". А я был жилистый, бегал неплохо, но подтягивался только семь раз для него это было "ноль целых хрен там". Мда.. В нашем классе учился Коля Блинов, он хилый, с бронхиальной астмой. Ему врачи запрещали нагрузки. Справка была настоящая, на бланке, с печатью. Но Семен Маркович решил, что "симулянтов надо воспитывать". Поставил Колю в строй на лыжах, в мороз, за городом. Коля отдышаться не мог, аж побелел, начал задыхаться. Не подходя к физруку, я сказал тому,
глядя
в глаза:
Семен Маркович, он умрет сейчас сказал я тому.
*просмеявшись" Ты мне, щенок, угрожать? А ну бегом круг, пока не задышишь как собака!
Я не побежал. Я забрал у Коли лыжи, посадил его на лавку и развернул колонну обратно к школе. За мной пошли почти все.
После уроков Семен Маркович подловил меня в раздевалке. Закрыл дверь изнутри. У него были кулачищи, знаете, такие битые, с намятыми костяшками, бывший боксер.
Ты, Громов, решил революцию устраивать? Сейчас я тебе объясню, кто здесь главный. Без папы с мамой, без справок.. "сказал он тихо, шагнув на меня, замахнувшись"
Я зажмурил глаза, и оцепенел. И вдруг ГРОХОТ У ДВЕРИ! ОНА РАСПАХНУЛАСЬ! На пороге стоял дядя Витя, отец одного из одноклассников, и, по совместительству, наш участковый. Дядю Витю звали Виктор Степанович Соколов, он пожилой уже, с красным лицом и вечно заношенной формой. Ничего не кричал. Просто взял Семена Марковича за грудки, оттеснил к стене и сказал так, что у того, кажется, ноги подкосились:
Еще раз тронешь пацана пойдешь у меня по этапу. Я тебе не директор, м-ля.. Я тебе закон! А закон, Маркович, не всегда на стороне таких как ты.. Усек, сучара?
Семен Маркович сдулся. И вышел, даже не оглянувшись. А дядя Витя посмотрел на меня, вздохнул, достал сигарету, и сказал:
"Ты, Громов, смелый. Но смелость без погон это труп. Запомни, что не всегда тело рулит. Ты сейчас хотел в него вцепиться, я же вижу. И кто бы победил? Он бы тебя ведь положил бы через минуту... Сам знаешь. Но я надел форму и он боится не меня, а того, что за воротником. Понял?" Конечно же я ему кивнул, ничего не понимая. Я понял эти слова лишь через 1 год, тогда, когда дядю Витю убили на выезде бытовуха, семейная пьяная ссора, поехал разнимать, а его ножом в шею я понял все. Потому что на похоронах полрайона стояло. И я стоял и думал: он был не самым сильным. Не самым умным. Но он был тем, кто шел туда, куда другие боялись. И за это его уважали живого и поминали мертвого.
В тот меня не только спасли от избиения, мне, наверное показали мою будущую дорогу. Ведь видеть как шкаф с дрожащими ногами выходит с кабинета, испугавшись мента демонстрация своего рода силы. ВЛАСТИ. Время шло, школа закончилась. И нужно было идти к своей цели. Поэтому я поступил, на юрфак. Там была монотонная учеба, не спорю. Но были и интересные моменты. Я зеленый, тощий, захожу в этот корпус с идеей что закон работает на тебя, когда ты его знаешь. Но на первой же лекции наш доцент Березкин нам сказал:
Закон не истина. Он инструмент. Молотком можно забить гвозди, а можно пробить череп. Всё зависит от того, в чьих руках он находится.
Нас разбили на группы. Не буду рассказывать про каждую пылинку в тех корпусах, расскажу про интересное что-то. Например про то, как с нами учился Андрей Мирясов. Это тот еще кадр. Его отец был начальником областного УУРа, и сынок собирался пойти по его стопам. В целом мы разделяли общую цель. Мы с ним быстро сдружились. Каждый день, ну или почти, после занятий мы обязательно шли в столовку. Андрей брал пирожки с повидлом, я чёрный чай без сахара. Андрей при своей боярской натуре всегда делился, что для таких как он не привычно. Он рассказывал про отцовские дела, вернне про то, что можно было рассказывать, я слушал и впитывал. Вскоре выяснилось, что его отец, Виктор Сергеевич Мирясов, искал того, кто сделал бы так, чтобы Андрей не расслаблялся. Я подошёл. Мы готовились вместе, разбирали дела, ездили на следственную практику. Виктор Сергеевич присматривался ко мне полгода, а потом сказал сыну:
Этот не продаст. Держись его.
Бешенная собака.
Пройдет еще много времени. Четвертый курс. Я уже знал, что дорога мне в Управление закрыта, по крайней мере сейчас. Там ведь еще и очередь из таких как Андрей. Пойду в отдел сказал я.
Виктор Сергеевич кивнул, когда я ему сказал это, он ответил, мол, "Правильно, нас, в УУРе, стратегия. А ты, я вижу, тактик. Тебе по другому профилю работать.. смеясь" Он позвонил Кравченко, начальнику Нижегородского ОУР. Старому волку, который не брал взяток, не пил с начальством и спал в кабинете. И сказал: "Присмотрись к Громову. Умный,
лишнего не
говорит. Толковый". Кравченко посмотрел на распределении, сказал: "Бери вещи. Завтра в восемь утра в отделе". Так я стал опером
Первые пять лет, тут как в мясорубке. Бытовуха, кражи, мокруха. Я научился пить кофе с осадком, спать на стульях и не вздрагивать, когда в лицо "летит нож". Кравченко учил меня главному:
Гром, запомни, опер не следователь. Опер должен найти, схватить и не убить по дороге. А если убил, он должен доказать, что иначе нельзя.
Я запомнил эти слова. Они мне потом пригодились. Но далее произойдет череда событий, о которых я вам расскажу ниже.
В областном парке нашли девушку. Восемнадцать лет, студентка, горло перерезано от уха до уха. Через неделю нашли вторую. Потом третью. Пресса взвыла: "Маньяк на свободе!". Нам дали месяц. Кравченко собрал группу, поставил меня старшим. Три недели мы перетряхивали весь город. Я почти не бывал дома, успевал кушать через порог своего дома. Всю область перевернули.. И нашли. Водитель ритуальных услуг, тихий, неприметный, с микроавтобусом, где в полу был люк. Он возил цветы на кладбище, а подбирал девушек, предлагал подвезти. Потом в люк, потом в лесополосу. На счету оказалось девять.
Брали его на выезде из города. Он понял, что мы идем по следу, и рванул к трассе. Я перекрыл ему дорогу на казенной приоре, а он выскочил с монтировкой. Ударил меня по плечу, или в плечо? До сих пор рука ноет. Потом он выхватил нож, ничего не говоря просто бросился на меня. Больше он ничего не сказал просто бросился. Я выстрелил два раза. Оба в грудь. Мне пришлось..
В тот вечер, а вернее в ту ночь, упал не только этот "маньяк", в ту ночь рухнул "человек" во мне. Маньяк умер на месте. А я стоял над ним с пистолетом в руке и не мог пошевелиться минуту. Приехали наши, отобрали оружие, увели. Следствие признало правомерным, мол нападение, угроза жизни, свидетели, ибо мы были не одни там... Но ночью..
Ночью я проснулся от того, что в комнате кто-то дышит. Я лежал, не двигаясь, слушал. Дыхание было ровным, тяжелым. Я медленно повернул голову. И ВРОДЕ БЫ никого. Но мне казалось, что он стоит за шторой. Я не спал трое суток. Пил водку, но не брало. Потом начал слышать шорохи. Где-то в коридоре, на кухне, под кроватью. Вскакивал с пистолетом, проверял замки. Всегда ли я один в "пустой" квартире? Каждую ночь я заново убивал этого водителя. Его лицо обычное, усталое, с мешками под глазами стояло передо мной. И звук пуль, эти два коротких мокрых хлопка, будто кто-то разбил тыкву. Я не мог заснуть.
Через неделю я пришёл к Кравченко, сказал:
Снимите меня с дел, я не в себе.
Он посмотрел, помолчал, потом налил коньяку нам и сказал:
Громов, ты не убийцу застрелил. Ты бешеную собаку усыпил. Запомни, тот, кто не может стрелять тот.. Не опер. А кто может и не мучается тот определенно маньяк, Ты мучаешься, а значит, ты человек. Это пройдёт. Работай дальше. И не смей сдавать оружие, понял?
Оно прошло. Не сразу. Через месяца три, что-ли? Я перестал вздрагивать от шороха. Через полгода начал спать без пистолета под подушкой. Но привычка оглядываться через левое плечо она осталась навсегда. И еще я понял, что грязная работа она не в том, чтобы стрелять. Она в том, чтобы жить с этим дальше. И каждый раз, подписывая бумаги, Я вспоминаю того водителя. Не его лицо, А ЕГО ГЛАЗА. Там не было злобы. Там был страх. И, как ни странно, облегчение. Будто он сам ждал, когда его остановят. Приступай завтра.
А через два года.. Через два года убили и Кравченко. Я отпросился на неделю у Кравченко, и в день, когда уже должен был явиться в оперблок... Передали следующую информацию. Выезд на вооружённую группу. Там грабители инкассаторов, их трое, с автоматами. Кравченко повёл группу захвата. Всё по инструкции, перекрыли, потребовали сдаться. Они открыли огонь. Кравченко прикрывал молодого опера, лейтенанта, который замешкался у входа. Пуля попала в бронежилет, НО навылет, в шею. Он умер через три минуты, на руках у этого лейтенанта. Я приехал через час. Кравченко лежал в луже крови, с открытыми глазами. Я закрыл ему глаза. У него не было ни жены, ни детей. Только работа. И мы его единственное
наследие. Похороны
были скромными. Начальник УВД сказал речь, пожал мне руку. А через три дня вызвал к себе. "Громов.. Кравченко перед смертью написал рапорт рекомендовал тебя на свое место. Знаю, ты не просил. Но кто, если не ты? В отделе бардак. Молодежь не умеет работать. А ты умеешь. И ты умеешь.. Умеешь убивать, когда надо. И мучаться, когда не надо. Назначаю тебя начальником областного уголовного розыска. Звание капитан. Приступай завтра".
Я кивнул. Вышел. Закурил снова, хотя бросил за год до того. И понял, что теперь каждое мое решение чужие жизни. Каждый приказ чья-то судьба. И что спать я буду еще хуже, чем после того выстрела.
И так началась моя работа будучи уже не опером, а их, непосредственно, начальником. В период вышеописанных событий наша статистика резко просела. Под статистикой, я имею ввиду результаты управления, раскрываемость и т.д. Опера, вернее большинство из них попросту не справлялись со своими задачами. Поэтому я начал своего рода чистку. Прошелся холодной рукой над бумажками, кого-то перевел в ппс обратно, кого ты вызывал на ковер чтобы он написал по собственному, а кому-то давал отсрочку. Ибо так долго не могло продолжаться. Повезло, что у нынешнего начальника управления, у подполковника Невского, были свои агентурные каналы связи с потенциальными ХОРОШИМИ ОПЕРАМИ. С. теми, кто реально мог дать неплохих ребят. Вернее не дать, а предложить. Выделили несколько лиц. Среди них, нынче самые работоспособные (инициалами) -Это родной брат экс-губернатора области, что сорвался с поводка власти в Америку. До того, как к нам привели второго (о нем ниже), он в порой в одиночку показывал такую находчивость в ОР, что опера которые месяцами работали по делу сидели глядя в пол. Часто разговаривал с ним, когда он заносил "на оперативные нужды"..
Александр Палыч.. Мне бы напарника какого-нибудь, а то я уже, извините за мат.. в одиночку всё делать.. Можете насчет этого решить?
Пришлось решить.. И получилось. Я не знаю как и кто посоветовал Невскому в наши ряды зачислить экс-боевика.. Но видимо он очень сильно въелся в систему, потому что с первой недели Ворошилов после совместки с ним зашёл в кабинет и сказал:
Этот Межидов, он с какого времени работает в полиции? Он столько вещей мне рассказал, столько деталей, которые в нашей работе ОЧЕНЬ ПРИГОДЯТСЯ... "продолжая диалог"
Вторым был М.М.М., бывший НВФовец со времен чеченской. Был пойман в плен, завербован, устранил своих "сородичей" после того как надел китель
Конечно, это не единственные мои опера. Опера в целом это инструмент и одновременно ресурс. Инструмент дает возможность получить власть, утвердить ее. Были также и другие опера, которых курировали вышеописанные. Но в целом работа в сыске складывалась для меня ОЧЕНЬ хорошо. Ребята делали результат ЕЖЕДНЕВНО. А я им за это, грамоты, медальки, кто вообще выделится премии или внеочередное
Седьмой километр.
Я возвращался с областного совещания. Один, на своем мерседесе, без сопровождения. Время на улице, где-то половина одиннадцатого вечера. Трасса Н-7, седьмой километр, или 8-ой от города. Участок прямой, освещение слабое. Но дорога пустая казалось бы, что может произойти? Две машины. Черные чироки и Фокус, они стояли на обочине с выключенными фарами. Я автоматически сбросил скорость, но не до конца, типо профессиональная привычка, не страх. В тот момент я ещё не знал, что это засада. Когда мой мерин поравнялся фордом, из него выскочили двое. Честно, я не успел рассмотреть лица, лишь только глушители. Длинные, толстые, на автоматах. Первая очередь ушла в молоко, вторая зацепила машину. Я почувствовал резкий, обжигающий удар в левое предплечье, это пуля вошла под кожу, разорвала мышцу и вышла навылет, оставив рваную рану. Кровь хлынула мгновенно, заливая рукав и руль. От боли перехватило дыхание, пальцы разжались. Моя машина вильнула, с трудом перехватил руль правой рукой, но потерял управление, как итог машина съехала в кювет, ударившись передним бампером о землю. Время замедлилось, я замер на секунду, прижимая раненую руку к груди. Сквозь разбитое зеркало увидел, как двое с глушителями идут к
машине. Медленно. Не
торопятся... Мол, ты жертва, и сегодня ты уже никуда не уйдешь..
В этот момент сзади ударил свет фар. Я узнал синие проблесковые маячки, это же тот ржавыйпатрульный УАЗ. ППСники... Двое в бронежилетах выскочили из машины, еще до полной остановки. Один крикнул: "Стоять, руки!" Второй уже передернул затвор. Нападавшие не стали ждать. Развернулись и побежали к своим машинам. ППСники открыли огонь вдогонку, но ночью, по двюкущимся целям, без особой надежды попасть. Форд и чироки рванули с места, уходя в сторону лесополосы, а затем свернули на грунтовку. Через минуту стих и звук моторов. Один из патрульных подбежал к моей машине, увидел меня, такого жалкого, бледного, с залитой кровью левой рукой. Открыл дверь, помог выбраться. Он спросил меня, насчёт того, нормально ли всё я кивнул.
Сжал зубы, пытаясь остановить кровь жгутом на собственного ремня. Сел на траву, глядя на свою машину. В бортах дыры от пуль. Сиденье в крови. Ранение серьезное, но не смертельное. Повезло.
До поста ближайшего приехал в составе тех же писников, что выручили меня. Оттуда дежурная машина до управления. В приемной уже сидели Ворошилов и Межидов. Невский вышел сам, без звонков. Посмотрел на разбитое лицо Громова, на залитый кровью рукав рубашки. Буквально пару вопросов от Невского насчет того, что да как.. И пауза, и дальше замолвил следующее: Ворошилов, Межидов... "поднимая на них взгляд". Нападавших двое, возможно, трое. Ушли в сторону лесополосы за седьмым километром. Две машины: Черный чироки и Форд Фокус. Номеров никто не запомнил. Но есть свидетель, тот дальнобойщик, который стоял на заправке в трёхстах метрах. Он видел, как они сворачивали на грунтовку. Там, в пяти километрах, есть посёлок. Дальше только леса и заброшенные базы. Найдите их.
Я хотел пополнить слова Невского, но тут он меня вновь перебил Вы работаете как можно быстрее. Я не даю вам письменных распоряжений. Если вы их найдёте вы их задержите. Если окажут сопротивление вы его пресечёте. Всё, что будет потом, оформляется как боестолкновение при задержании особо опасных преступников. Вопросы? Вопросов не было.
Меня же, отправили в мсч, зашить руку и проверить сотрясение. Я не спал, не ел, просто сидел на кушетке и ждал звонка. Вместо звонка в дверь вошёл Невский.
Я достал из стола конверт с наличными свои, не казенные, и протянул Ворошилову. Ворошилов кивнул, взял тот конверт на двоих, и вышел в сопровождении с коллегой. Когда они ушли, я остался один. Подошёл к окну, посмотрел на вечерний город. Впервые за долгое время он не чувствовал страха. Только тяжёлую, свинцовую усталость. И понимание, что теперь эти двое навсегда с ним. Как тот водитель ритуальных услуг. Как Кравченко. Как все, кто умирал из за его войны. Я закурил. Рука почти не дрожала.
Через неделю в Саратове задержали Баграмова, по наводке, полученной при отработке телефонов убитых. Законно. С. понятыми. С адвокатом. Я не выезжал на задержание сидел в кабинете и подписывал бумаги. Невский зашёл вечером, бросил на стол папку.
Закрыли вопрос.. Тот, кто заказал сидит. Те, кто стрелял мертвы. Ты жив. Работаем дальше. "провожая меня взглядом
Тридцать лет мне.. А та осень, когда я, тощий лейтенант с пустым табелем, впервые переступил порог райотдела. Да.. Тогда я не Боялся не бандитов, боялся не оправдать. Перед отцом, перед памятью о дяде Вите, которого зарезали в пьяной бытовухе, перед тем доцентом Березкиным с его молотком... и перед собой, конечно. А сейчася, начальник областного уголовного розыска. Майор. Мои инициалы на бумажках решают судьбы. Я могу дать "добро" на дерзкую операцию или одним росчерком отправить человека в ППС, если он не тянет. И я это делаю. Жестко. Но честно. Только вот незаметно для самого себя я стал тем, кого раньше боялся и ненавидел одновременно. Тем, кто диктует правила. Помните, в детстве во дворе? "Правила диктуются не учителями". Тогда это были старшеклассники с сигаретами. Потом, физрук Семен Маркович, который чуть не убил астматика Колю. А сегодня? Сегодня правила диктую я. Или подполковник Невский. Или те двое, Ворошилов и Межидов, бывший боевик, завербованный в плену. Они тоже диктуют. Только глушителями и очередями на "седьмом километре". Я помню каждую свою пулю. Ту, что вошла в грудь водителя ритуальных услуг. Два хлопка, как тыкву разбили. Я потом трое суток не спал, слышал его дыхание за шторой. Кравченко, царствие небесное, сказал тогда правильно: "Кто не может стрелять, не опер. А кто может и не мучается, тот маньяк". Я мучаюсь. Значит, человек. Но вот вопрос: человек ли я, когда подписываю рапорт, где написано "ликвидированы при оказании вооруженного сопротивления", и сам знаю, гильзы подбросили? Человек ли я, когда смотрю на Ворошилова и Межидова, которые только что завалили троих у пионерлагеря "Салют", и протягиваю конверт с наличными, не казенными, своими? Я говорю им "вы молодцы". И я это искрение. Потому что они спасли мне жизнь. А потом я иду к окну и чувствую не триумф, а свинцовую усталость. И понимаю: теперь эти двое, навсегда со мной. Как тот водитель. Как Кравченко, которого убили на выезде, когда он прикрыл лейтенанта. Как дядя Витя, что сказал мне: "Смелость без погон это труп". Отец учил меня не приходить побежденным. Я не пришел. Но победа эта... она всегда с кровью. Чужой или своей, какая разница? Мое левое плечо до сих пор ноет от монтировки того маньяка. Рука прострелена на седьмом километре. И я сижу здесь, в кабинете, и слышу, как за дверью шуршат мои опера, те, кого я оставил, кого перевел, кому дал отсрочку. Я провел чистку. Холодной рукой по бумажкам. Потому что бардак убивает быстрее пули. Знаете, что самое страшное? Я больше не сплю с пистолетом под подушкой. Привык. И оглядываюсь через левое плечо уже на автомате. Но иногда, среди ночи, Я просыпаюсь от тишины. И думаю: а не тот ли я теперь "авторитет"? Только вместо сигареты между губ, погоны майора. И вместо удара по лицу, подписанный ордер. Впустил я в себе человека или убил! Не знаю. Знаю только одно: если завтра ко мне придет молодой опер с горящими глазами и безумной версией, я дам "добро". Потому что тридцать лет назад такой же Громов принес версию своему начальнику. И ему повезло, ему поверили. Я стал тем, кто верит. И тем, кто заставляет убивать. И это, наверное, и есть моя настоящая биография. Не та, что в личном деле. А та, что под кожей. Там, где за воротником.
Я достал из стола конверт с наличными свои, не казенные, и протянул Ворошилову. Ворошилов кивнул, взял тот конверт на двоих, и вышел в сопровождении с коллегой. Когда они ушли, я остался один. Подошёл к окну, посмотрел на вечерний город. Впервые за долгое время он не чувствовал страха. Только тяжёлую, свинцовую усталость. И понимание, что теперь эти двое навсегда с ним. Как тот водитель ритуальных услуг. Как Кравченко. Как все, кто умирал из-за его войны. Я закурил. Рука почти не дрожала.
Через неделю в Саратове задержали Баграмова, по наводке, полученной при отработке телефонов убитых. Законно. С понятыми. С адвокатом. Я не выезжал на задержание сидел в кабинете и подписывал бумаги. Невский зашёл вечером, бросил на стол папку.
Последнее редактирование:
- Сообщения
- 1 222
- Реакции
- 1 157
Приветствую. Вижу знакомый почерк, что в оформлении, что в написании. Очевидно, что биография написана @k1337 , а не тобой. Биографер может помогать в написании биографии, давать подсказки, но точно не заниматься написанием под ключ, а потом отправлять себе же на проверку. В этом всём вижу прямой конфликт интересов и одобрить это я не могу. Биографию не одобрю, пока не напишите свою авторскую биографию самостоятельно.
- Статус