- Сообщения
- 65
- Реакции
- 220
Каждому дьяволу положен свой ангел, в моем случае мой ангел - это мой брат.
Детство, когда я научилась громко молчать.
Я родилась в 2006 году в Южном, город небольшой, все всех знают, но по-настоящему мало кто. Дворы после дождя пахнут мокрым асфальтом, пятиэтажки скрипят по ночам, а люди привыкли держать свои истории при себе. Я стала вторым ребёнком в семье, старший брат Никита был для меня и защитой, и вечным соперником, и первым человеком, с которым я училась спорить обо всём на свете. Отец - Алексей Леонидович Голицын, бывший полицейский. Человек жёсткий, прямой, с военной выправкой. Он редко говорил мне люблю, зато часто повторял: Не реви, не показывай слабость, и всегда держи слово. Мать - Алена Михайловна, медсестра. Она умела жалеть чужих людей, вытаскивать их с того света, а со мной у неё всегда получалось через силу. Между нами стояла тонкая, но очень холодная стена. Мы не ругались, мы просто не находили общий язык. С детства я была странной для многих. Не боялась говорить то, что думаю, даже если это кому-то не нравилось. Деньги? Деньги мне давно наскучили, они стали для меня простыми бумажками, не приносящие никакой ценности. Настоящее значение имели дружба, честность и те странные правила, которые я сама себе придумала ещё в младших классах: если друг, то до конца, только всё действует наоборот. Отец пытался сделать из меня крепкого человека. Говорил коротко, иногда резко. Я слушала, кивала… а потом всё равно делала по-своему. Мать пыталась сглаживать углы, объясняла, что мир сложнее. Иногда видела, как обижают, если знала человека, то вмешивалась сразу, словами, криком, а если надо было, то и кулаками. Однажды в начальной школе одноклассник отобрал у девочки пенал. Я сначала пыталась решить вопрос словами, потом словами погромче, а через пять минут мы уже катались по полу класса. Когда нас разнимали, у меня была рассечённая губа, но я искренне не понимала, почему наказали нас обоих, он же первый начал, говорила я. Таких историй было много, я могла подраться из-за несправедливости, отдать последние карманные деньги бездомному, а потом неделю жить голодая в школьной столовой. Всё же дом тогда казался прочным.. Отец постепенно уходил из полиции и начинал своё дело, матьдержала семью, мы с братом росли, спорили и делили одну жизнь на двоих. Я ещё не знала, что это равновесие скоро треснет. Я запоминала простые вещи: громкий смех брата во время телепередачи, запах маминых французских духов, нравоучения отца. Это всё казалось мне таким вечным. Однажды я выскочила во двор защищать честь семьи, потому что сосед громко спорил с отцом. Я начала горячо доказывать, что папа прав… пока не поняла, что они ругались из-за мамы.. Моей мамы.. Она изменила отцу, меня тогда как переклинило, у начали появляться вспышки.. Вспышки, они были и до этого, но в этих вспышках всегда было одно важное отличие, я никогда не была жестокой просто ради жестокости, а теперь.. Теперь всё изменилось. Вся моя агрессия рождалась из странного, почти болезненного чувства. Моя жизнь разделилась на до и после.
Потеря, когда внутри стало пусто.
Есть моменты, после которых ты уже никогда не становишься прежней. Не потому что мир рушится с грохотом, а потому что он просто тихо ломается внутри тебя, и никто этого не замечает. Её звали Лина. Она была моей лучшей подругой с первого класса. Не просто подругой, а человеком, рядом с которым мне не нужно было притворяться. С ней я могла молчать, смеяться над глупостями, плакать, не объясняя почему. Она знала меня настоящую, ту, которая боится темноты, которая иногда ревёт в подушку из-за ссоры с мамой, которая боится, что никогда не будет достаточно хорошей для отца. Мы делили всё: секреты, жвачки, первые влюблённости, страхи и мечты. Когда мне было плохо, она просто приходила и садилась рядом. Не спрашивала ничего. Просто была, со мной, рядом... А потом её не стало, просто не стало и всё, я потеряла её навсегда... Это случилось летом, мне было четырнадцать. Обычный день, обычная прогулка, и чертова машина, которая вылетела на встречную. Всё произошло быстро, настолько быстро, что я даже не успела ничего понять. Только помню, как стояла на обочине, а вокруг уже собирались люди, и кто-то кричал, кто-то плакал, а я просто стояла и не могла пошевелиться. Мир не рухнул, он остался точно таким же. Люди продолжали ходить на работу, смеяться, ругаться из-за парковки. А я внутри умерла вместе с ней, будто меня тоже не стало.. Сначала была пустота, не боль, а именно пустота. Как будто из груди вырвали что-то очень важное, а на его место залили холод. Потом пришла злость. На всех, на водителя, на врачей, на Бога, на саму себя, за то, что остановилась и засмотрелась на афишу, за то, что не удержала, за то, что осталась жить. Брат Никита тогда стал единственным, кто меня по-настоящему видел. Он не говорил что всё будет хорошо, и не заставлял меня держаться. Он просто приходил ко мне в комнату по ночам, когда я не могла уснуть, садился на пол у кровати и молчал вместе со мной, иногда брал мою руку и крепко сжимал. Никита всегда был сильнее меня, спокойнее, надёжнее. А в те месяцы он стал для меня единственным человеком, которому я ещё хоть немного доверяла. После Лины я резко изменилась. Перестала привязываться, перестала верить словам. Научилась держать дистанцию даже с теми, кто пытался подойти ближе. Я начала заранее готовиться к тому, что любой человек может исчезнуть. Что любая близость может закончиться болью. Я больше не плакала при людях, не рассказывала о себе, не впускала никого глубоко, потому что знала: если впустишь, то будет больно. А я уже не хотела больше так сильно болеть. Потеря не сделала меня сильнее. Она сделала меня осторожной, холодной, точной. Я научилась читать людей раньше, чем они успевают что-то сказать. Научилась видеть ложь в глазах, научилась защищать себя ещё до того, как меня успеют ударить. Но иногда, когда я остаюсь совсем одна, я достаю старую фотографию, где мы с Линой смеёмся на качелях. И тогда внутри снова становится пусто. Так сильно, что хочется кричать. Я до сих пор не научилась с этим жить. Я просто научилась с этим существовать.
Я, и мое разрушенное доверие.
В шестнадцать лет я уехала в Казань. Сказала себе, что просто хочу начать новую жизнь, но на самом деле я бежала. Бежала от тишины дома, от пустоты после Лины, от взглядов семьи, которая уже не понимала, как со мной разговаривать. Мне казалось, если сменить город, улицы и лица, то можно оставить боль позади. Казань встретила меня шумом, холодом и полным равнодушием. Здесь никому не было дела, кто ты и откуда. Сначала мне это даже нравилось. Наконец-то никто не лез в душу. Я жила одна, училась, работала по вечерам, училась рассчитывать только на себя. Но свобода быстро показала свою обратную сторону. Это случилось осенью, когда мне было семнадцать. Я возвращалась поздно вечером от подруги. Улица была плохо освещена, почти пустая. Сначала я просто почувствовала что за мной идут, шаги были уверенные, не случайные. Я ускорила шаг, но и они тоже. Когда меня схватили сзади и прижали к стене, я уже не успела закричать. Их было трое, молодые, наглые, пьяные. Они смеялись, говорили гадости, лапали меня, один схватился за моё горло и сказал, что если я буду дёргаться, то они сделают больно. Я не дёргалась, я просто смотрела им в глаза и ждала момента. Когда один из них начал расстёгивать мне джинсы, я ударила его головой в лицо. Потом локтем второму в горло. Третьего пнула коленом между ног. Я дралась из последних сил, молча, яростно, без криков и слёз. Они не ожидали, что маленькая девчонка будет так сопротивляться. Я вырвалась и убежала. Но что-то внутри меня в ту ночь сломалось окончательно. После этого случая я стала другой. Я начала бояться незнакомых людей, боялась открыться, я стала фальшивой для всех. Не просто бояться, а ненавидеть их заранее. Каждый мужчина, который шёл мне навстречу, каждый взгляд, каждое случайное прикосновение в транспорте вызывали во мне вспышку агрессии. Я стала резкой, колючей.. Если кто-то подходил слишком близко или просто смотрел дольше, чем нужно, я сразу напрягалась и отвечала жёстко, иногда даже грубо. Я научилась быть хладнокровной в экстренных ситуациях. Когда что-то случалось, я действовала быстро, точно, почти без эмоций. Но если дело касалось близких, к примеру брата, или же отца - вся моя холодность исчезала. Там я могла взорваться по-настоящему, могла наброситься, могла сделать что угодно, лишь бы защитить. Деньги для меня потеряли всякую ценность. Я привыкла жить без лишнего, без комфорта, без надежды на чью-то помощь. Стала крайне самостоятельной. Отзывчивой к тем, кто действительно нуждался, но при этом почти никому не доверяла ничего личного. Мало кому я позволяла приблизиться ближе, чем на расстояние вытянутой руки. Единственное, что осталось от прежней меня, это камера. Я начала много фотографировать природу. Леса, реки, небо, дождь. В этих кадрах не было людей. Только чистый мир, в котором никто не предаёт, не лжёт и не причиняет боль. Казань не сломала меня, она просто выжгла во мне всё лишнее, мягкое, всё доверчивое. Когда я вернулась домой в девятнадцать, я уже была совсем другой. Никита посмотрел на меня один раз и всё понял. Он ничего не спросил, а просто обнял крепче обычного, стал оберегать еще сильнее. А я… Я вернулась сама не своя. Слишком осторожная и колючая к чужим. Слишком закрытая даже для своих. Но живой, правда.. Очень живой.
Нынешнее время, когда я научилась опираться только на одного человека.
Сейчас мне двадцать три. Я живу в Лыткарино, и единственный человек, на которого я по-настоящему опираюсь, это мой брат Никита. Никита сейчас работает в ГАИ. Сейчас он Майор, жёсткий, прямолинейный, но при этом всегда остаётся тем самым старшим братом, который в детстве мог и наорать на меня, и потом тайком принести шоколадку. Он не задаёт лишних вопросов, не лезет в душу. Просто смотрит на меня иногда так, будто видит всё, что я пытаюсь спрятать и
молчит. За это я его и люблю. После Казани я вернулась совсем другой. Закрытой, колючей, готовой огрызнуться или ударить первой. Никита это понял сразу, он не пытался меня исправить или заставить стать прежней. Он просто был рядом, когда мне было совсем плохо, он приезжал без предупреждения, молча ставил пакет с едой на стол и оставался, пока я не усну. Когда я срывалась на кого-то, попадала в нелепую ситуацию, которая заставляла меня злиться, он забирал меня оттуда и вёз домой, не сказав ни слова упрёка. К незнакомым людям я до сих пор отношусь с большой осторожностью. Почти для всех я остаюсь колючкой. Если кто-то подходит слишком близко или смотрит слишком долго, внутри сразу включается режим опасения. Я могу ответить холодно, резко, иногда даже грубо. Не потому что хочу обидеть, а потому что боюсь повторить ту ночь в Казани. Только с очень немногими я могу быть чуть мягче, и то не сразу. Никита знает об этом, иногда ловлю его взгляд, тяжёлый, но понимающий. Он видит, как я изменилась. Видит, что внутри меня до сих пор сидит та семнадцатилетняя девчонка, которая дралась с тремя парнями в тёмном переулке. И он не пытается её вытащить. Он просто стоит рядом, чтобы она не осталась совсем одна. Я до сих пор фотографирую природу, это единственное место, где я могу быть спокойной. Там нет людей, нет угрозы. Только лес, река, небо и тишина. Я не знаю, стану ли я когда-нибудь снова той, какой была до Казани. Скорее всего нет. Но я хотя бы научилась жить с той, которой стала. А пока рядом есть Никита, я не совсем одна. И это уже очень много.
Детство, когда я научилась громко молчать.
Я родилась в 2006 году в Южном, город небольшой, все всех знают, но по-настоящему мало кто. Дворы после дождя пахнут мокрым асфальтом, пятиэтажки скрипят по ночам, а люди привыкли держать свои истории при себе. Я стала вторым ребёнком в семье, старший брат Никита был для меня и защитой, и вечным соперником, и первым человеком, с которым я училась спорить обо всём на свете. Отец - Алексей Леонидович Голицын, бывший полицейский. Человек жёсткий, прямой, с военной выправкой. Он редко говорил мне люблю, зато часто повторял: Не реви, не показывай слабость, и всегда держи слово. Мать - Алена Михайловна, медсестра. Она умела жалеть чужих людей, вытаскивать их с того света, а со мной у неё всегда получалось через силу. Между нами стояла тонкая, но очень холодная стена. Мы не ругались, мы просто не находили общий язык. С детства я была странной для многих. Не боялась говорить то, что думаю, даже если это кому-то не нравилось. Деньги? Деньги мне давно наскучили, они стали для меня простыми бумажками, не приносящие никакой ценности. Настоящее значение имели дружба, честность и те странные правила, которые я сама себе придумала ещё в младших классах: если друг, то до конца, только всё действует наоборот. Отец пытался сделать из меня крепкого человека. Говорил коротко, иногда резко. Я слушала, кивала… а потом всё равно делала по-своему. Мать пыталась сглаживать углы, объясняла, что мир сложнее. Иногда видела, как обижают, если знала человека, то вмешивалась сразу, словами, криком, а если надо было, то и кулаками. Однажды в начальной школе одноклассник отобрал у девочки пенал. Я сначала пыталась решить вопрос словами, потом словами погромче, а через пять минут мы уже катались по полу класса. Когда нас разнимали, у меня была рассечённая губа, но я искренне не понимала, почему наказали нас обоих, он же первый начал, говорила я. Таких историй было много, я могла подраться из-за несправедливости, отдать последние карманные деньги бездомному, а потом неделю жить голодая в школьной столовой. Всё же дом тогда казался прочным.. Отец постепенно уходил из полиции и начинал своё дело, мать
Потеря, когда внутри стало пусто.
Есть моменты, после которых ты уже никогда не становишься прежней. Не потому что мир рушится с грохотом, а потому что он просто тихо ломается внутри тебя, и никто этого не замечает. Её звали Лина. Она была моей лучшей подругой с первого класса. Не просто подругой, а человеком, рядом с которым мне не нужно было притворяться. С ней я могла молчать, смеяться над глупостями, плакать, не объясняя почему. Она знала меня настоящую, ту, которая боится темноты, которая иногда ревёт в подушку из-за ссоры с мамой, которая боится, что никогда не будет достаточно хорошей для отца. Мы делили всё: секреты, жвачки, первые влюблённости, страхи и мечты. Когда мне было плохо, она просто приходила и садилась рядом. Не спрашивала ничего. Просто была, со мной, рядом... А потом её не стало, просто не стало и всё, я потеряла её навсегда... Это случилось летом, мне было четырнадцать. Обычный день, обычная прогулка, и чертова машина, которая вылетела на встречную. Всё произошло быстро, настолько быстро, что я даже не успела ничего понять. Только помню, как стояла на обочине, а вокруг уже собирались люди, и кто-то кричал, кто-то плакал, а я просто стояла и не могла пошевелиться. Мир не рухнул, он остался точно таким же. Люди продолжали ходить на работу, смеяться, ругаться из-за парковки. А я внутри умерла вместе с ней, будто меня тоже не стало.. Сначала была пустота, не боль, а именно пустота. Как будто из груди вырвали что-то очень важное, а на его место залили холод. Потом пришла злость. На всех, на водителя, на врачей, на Бога, на саму себя, за то, что остановилась и засмотрелась на афишу, за то, что не удержала, за то, что осталась жить. Брат Никита тогда стал единственным, кто меня по-настоящему видел. Он не говорил что всё будет хорошо, и не заставлял меня держаться. Он просто приходил ко мне в комнату по ночам, когда я не могла уснуть, садился на пол у кровати и молчал вместе со мной, иногда брал мою руку и крепко сжимал. Никита всегда был сильнее меня, спокойнее, надёжнее. А в те месяцы он стал для меня единственным человеком, которому я ещё хоть немного доверяла. После Лины я резко изменилась. Перестала привязываться, перестала верить словам. Научилась держать дистанцию даже с теми, кто пытался подойти ближе. Я начала заранее готовиться к тому, что любой человек может исчезнуть. Что любая близость может закончиться болью. Я больше не плакала при людях, не рассказывала о себе, не впускала никого глубоко, потому что знала: если впустишь, то будет больно. А я уже не хотела больше так сильно болеть. Потеря не сделала меня сильнее. Она сделала меня осторожной, холодной, точной. Я научилась читать людей раньше, чем они успевают что-то сказать. Научилась видеть ложь в глазах, научилась защищать себя ещё до того, как меня успеют ударить. Но иногда, когда я остаюсь совсем одна, я достаю старую фотографию, где мы с Линой смеёмся на качелях. И тогда внутри снова становится пусто. Так сильно, что хочется кричать. Я до сих пор не научилась с этим жить. Я просто научилась с этим существовать.
Я, и мое разрушенное доверие.
В шестнадцать лет я уехала в Казань. Сказала себе, что просто хочу начать новую жизнь, но на самом деле я бежала. Бежала от тишины дома, от пустоты после Лины, от взглядов семьи, которая уже не понимала, как со мной разговаривать. Мне казалось, если сменить город, улицы и лица, то можно оставить боль позади. Казань встретила меня шумом, холодом и полным равнодушием. Здесь никому не было дела, кто ты и откуда. Сначала мне это даже нравилось. Наконец-то никто не лез в душу. Я жила одна, училась, работала по вечерам, училась рассчитывать только на себя. Но свобода быстро показала свою обратную сторону. Это случилось осенью, когда мне было семнадцать. Я возвращалась поздно вечером от подруги. Улица была плохо освещена, почти пустая. Сначала я просто почувствовала что за мной идут, шаги были уверенные, не случайные. Я ускорила шаг, но и они тоже. Когда меня схватили сзади и прижали к стене, я уже не успела закричать. Их было трое, молодые, наглые, пьяные. Они смеялись, говорили гадости, лапали меня, один схватился за моё горло и сказал, что если я буду дёргаться, то они сделают больно. Я не дёргалась, я просто смотрела им в глаза и ждала момента. Когда один из них начал расстёгивать мне джинсы, я ударила его головой в лицо. Потом локтем второму в горло. Третьего пнула коленом между ног. Я дралась из последних сил, молча, яростно, без криков и слёз. Они не ожидали, что маленькая девчонка будет так сопротивляться. Я вырвалась и убежала. Но что-то внутри меня в ту ночь сломалось окончательно. После этого случая я стала другой. Я начала бояться незнакомых людей, боялась открыться, я стала фальшивой для всех. Не просто бояться, а ненавидеть их заранее. Каждый мужчина, который шёл мне навстречу, каждый взгляд, каждое случайное прикосновение в транспорте вызывали во мне вспышку агрессии. Я стала резкой, колючей.. Если кто-то подходил слишком близко или просто смотрел дольше, чем нужно, я сразу напрягалась и отвечала жёстко, иногда даже грубо. Я научилась быть хладнокровной в экстренных ситуациях. Когда что-то случалось, я действовала быстро, точно, почти без эмоций. Но если дело касалось близких, к примеру брата, или же отца - вся моя холодность исчезала. Там я могла взорваться по-настоящему, могла наброситься, могла сделать что угодно, лишь бы защитить. Деньги для меня потеряли всякую ценность. Я привыкла жить без лишнего, без комфорта, без надежды на чью-то помощь. Стала крайне самостоятельной. Отзывчивой к тем, кто действительно нуждался, но при этом почти никому не доверяла ничего личного. Мало кому я позволяла приблизиться ближе, чем на расстояние вытянутой руки. Единственное, что осталось от прежней меня, это камера. Я начала много фотографировать природу. Леса, реки, небо, дождь. В этих кадрах не было людей. Только чистый мир, в котором никто не предаёт, не лжёт и не причиняет боль. Казань не сломала меня, она просто выжгла во мне всё лишнее, мягкое, всё доверчивое. Когда я вернулась домой в девятнадцать, я уже была совсем другой. Никита посмотрел на меня один раз и всё понял. Он ничего не спросил, а просто обнял крепче обычного, стал оберегать еще сильнее. А я… Я вернулась сама не своя. Слишком осторожная и колючая к чужим. Слишком закрытая даже для своих. Но живой, правда.. Очень живой.
Нынешнее время, когда я научилась опираться только на одного человека.
Сейчас мне двадцать три. Я живу в Лыткарино, и единственный человек, на которого я по-настоящему опираюсь, это мой брат Никита. Никита сейчас работает в ГАИ. Сейчас он Майор, жёсткий, прямолинейный, но при этом всегда остаётся тем самым старшим братом, который в детстве мог и наорать на меня, и потом тайком принести шоколадку. Он не задаёт лишних вопросов, не лезет в душу. Просто смотрит на меня иногда так, будто видит всё, что я пытаюсь спрятать и
молчит. За это я его и люблю. После Казани я вернулась совсем другой. Закрытой, колючей, готовой огрызнуться или ударить первой. Никита это понял сразу, он не пытался меня исправить или заставить стать прежней. Он просто был рядом, когда мне было совсем плохо, он приезжал без предупреждения, молча ставил пакет с едой на стол и оставался, пока я не усну. Когда я срывалась на кого-то, попадала в нелепую ситуацию, которая заставляла меня злиться, он забирал меня оттуда и вёз домой, не сказав ни слова упрёка. К незнакомым людям я до сих пор отношусь с большой осторожностью. Почти для всех я остаюсь колючкой. Если кто-то подходит слишком близко или смотрит слишком долго, внутри сразу включается режим опасения. Я могу ответить холодно, резко, иногда даже грубо. Не потому что хочу обидеть, а потому что боюсь повторить ту ночь в Казани. Только с очень немногими я могу быть чуть мягче, и то не сразу. Никита знает об этом, иногда ловлю его взгляд, тяжёлый, но понимающий. Он видит, как я изменилась. Видит, что внутри меня до сих пор сидит та семнадцатилетняя девчонка, которая дралась с тремя парнями в тёмном переулке. И он не пытается её вытащить. Он просто стоит рядом, чтобы она не осталась совсем одна. Я до сих пор фотографирую природу, это единственное место, где я могу быть спокойной. Там нет людей, нет угрозы. Только лес, река, небо и тишина. Я не знаю, стану ли я когда-нибудь снова той, какой была до Казани. Скорее всего нет. Но я хотя бы научилась жить с той, которой стала. А пока рядом есть Никита, я не совсем одна. И это уже очень много.
Последнее редактирование:
