- Сообщения
- 117
- Реакции
- 65
- Сообщения
- 171
- Реакции
- 175
Приветствую, в ВК отпишите мне, без него топик по криминальной линии не регаем https://m.vk.ru/in.space
- Сообщения
- 171
- Реакции
- 175
Приветствую топикастера. Топик уходит в архив по моему решению ввиду двух обстоятельств
- жестокая и откровенная игра на СС
- отсутствие соц сеци ВКонтакте. Подмечу, что ваш топик частично является топиком персонажа, а частично криминальным топиком, в соответствии с правилами крайм сегмента, топикастер (он же руководитель) обязан находиться в официальной беседе ВК.
Последнее редактирование:
- Сообщения
- 676
- Реакции
- 467
он убивает, мы умираем...
- Сообщения
- 117
- Реакции
- 65
Арина уже ничего не сможет вспомнить, ведь ее тело, мысли полностью растворены, она ведь даже не вспомнит когда впервые решила, что любовь — это цена. Ты платишь собой, а тебе оставляют сдачу — чужое дыхание, чужое «не уходи». Она по моим размышлениям научилась быть той, кого не жалко оставить, как выбрасывают надкушенное черствое яблоко — не глядя, не жалея. И когда утром смотришь в зеркало, ты видишь не свое лицо, а список имён, которые не прижились, как пересаженные цветы, что так и не пустили корни. Я по аналогии с тобой ищу в них ту, кого можно полюбить без страха, — но находишь только осколки, острые, как края разбитого стекла, в котором отражается лишь пустота..
И казалось бы, ты до сих пор помнишь это, спустя почти месяц с того инцидента, забиваешь себе голову этим, но не так ли просто забыть,
поставить плотную жирную точку чернильными наскальными записями??
Но я ждал, ждал момента когда меня наконец накажет жизнь, отберет последний шанс, перестанет на меня надеяться, ждать исправлений от моего несносного поведения, ведь и она перестала ждать. Не потому, что я не верил в нее или не доверял ей полностью, — просто руки устали держать чужое тепло, которое всегда остывало, как остывает чай, забытый на подоконнике. Теперь ты обнимаешь только себя, и это самая странная привычка — как учиться спать с открытыми глазами, чтобы не видеть снов, в которых тебя оставляют. Иногда ты плакала беззвучно, и соль на губах — единственное доказательство, что она еще чувствовала, я знал это, как знал что она могла кричать. Но ты не хотела быть спасённой. А хотела чтобы кто-то сел рядом и сказал: «Я знаю, как это — быть разбитой». И остался. Не спасать. Просто остаться — как свет в окне, который не спрашивает, зачем ты открыла дверь.
Ты стоишь у окна, и весь этот город за стеклом — чужой, но честный, как свидетель, который не умеет лгать. Он не обещает тебе ничего, и за это ты его любила, потому что молчание — это единственное, что не предаёт. Ты думаешь о бабушке, о её словах. Ты была заметной. Ты была увиденной. Но никто не сказал, что увидеть — значит увидеть всю тебя: с шрамами, с пеплом на худе, с лезвием в кармане, с той тихой яростью, которую не произнести вслух. И ты учишься быть той, кто видит себя сам, — быть собственным зеркалом, собственным светом в темноте. Не для того, чтобы жить легче.
Просто чтобы не забыть, что ты ещё здесь. Что ты ещё дышишь. Что ты — не мой список имён, а имя, которое ещё не стёрто.
Arina_Smirnova (опись чувств и осознание смерти от полученных увечий): На месте зияющей пустоты, оставленной моей гибелью, — той чёрной дыры, что выжгла себя в ткани мироздания, — из пепла, словно из горнила первозданной тьмы, начали прорастать и сращиваться мои хрупкие косточки. Одни были невесомы, как осколки утренней росы, что тают от одного лишь дыхания рассвета; другие — выкованы в горниле немалых жертв, где каждый удар этого топора отзывался эхом в моей крови, он буквально входил в меня с такой легкостью, полностью пронизывая и разрезая мое бренное сияющее хрупкое тельце на большие куски толстой плоти. Те самые куски, как осколки, что я собирала по крупицам, как последний вздох умирающего.
И тогда мне открылось иное зрение — не глазами, а той самой раной, что стала моим третьим оком. Я увидела мир, где меня больше нет, — мир, который, как ни странно, стал ярче и объёмнее без моего присутствия, будто кто-то снял с него траурную вуаль, а я осталась лишь тенью, отброшенной на его сияющие камни. Те самые обстоятельства, что породила моя смерть, эти косточки, — обещали однажды обрасти плотью, сплестись в единое живое тело, в тот самый «новый Иерусалим», искупленный моей ценой. Они уже дышали, эти обломки, — дышали той будущей плотью, что должна была стать моим воскресшим эхом.
Но какой же страшной и прекрасной была эта цена — моя жизнь, отданная за то, чтобы это волшебное тело восстало из небытия, словно феникс, сжигающий себя ради возрождения. Я стала тем самым огнём, что пожирает себя, чтобы дать рождение свету; я растворилась в пепле, чтобы из него, как из семени, проросло древо, чьи корни — мои кости, а крона — чужая, но живая жизнь. И в этом горьком нектаре, что я испила до дна, была сладость, которую не понять никому, кроме той, кто уже не существует, и больше никогда не вернуть...
И казалось бы, ты до сих пор помнишь это, спустя почти месяц с того инцидента, забиваешь себе голову этим, но не так ли просто забыть,поставить плотную жирную точку чернильными наскальными записями??
Но я ждал, ждал момента когда меня наконец накажет жизнь, отберет последний шанс, перестанет на меня надеяться, ждать исправлений от моего несносного поведения, ведь и она перестала ждать. Не потому, что я не верил в нее или не доверял ей полностью, — просто руки устали держать чужое тепло, которое всегда остывало, как остывает чай, забытый на подоконнике. Теперь ты обнимаешь только себя, и это самая странная привычка — как учиться спать с открытыми глазами, чтобы не видеть снов, в которых тебя оставляют. Иногда ты плакала беззвучно, и соль на губах — единственное доказательство, что она еще чувствовала, я знал это, как знал что она могла кричать. Но ты не хотела быть спасённой. А хотела чтобы кто-то сел рядом и сказал: «Я знаю, как это — быть разбитой». И остался. Не спасать. Просто остаться — как свет в окне, который не спрашивает, зачем ты открыла дверь.
Ты стоишь у окна, и весь этот город за стеклом — чужой, но честный, как свидетель, который не умеет лгать. Он не обещает тебе ничего, и за это ты его любила, потому что молчание — это единственное, что не предаёт. Ты думаешь о бабушке, о её словах. Ты была заметной. Ты была увиденной. Но никто не сказал, что увидеть — значит увидеть всю тебя: с шрамами, с пеплом на худе, с лезвием в кармане, с той тихой яростью, которую не произнести вслух. И ты учишься быть той, кто видит себя сам, — быть собственным зеркалом, собственным светом в темноте. Не для того, чтобы жить легче.
Просто чтобы не забыть, что ты ещё здесь. Что ты ещё дышишь. Что ты — не мой список имён, а имя, которое ещё не стёрто.
Arina_Smirnova (опись чувств и осознание смерти от полученных увечий): На месте зияющей пустоты, оставленной моей гибелью, — той чёрной дыры, что выжгла себя в ткани мироздания, — из пепла, словно из горнила первозданной тьмы, начали прорастать и сращиваться мои хрупкие косточки. Одни были невесомы, как осколки утренней росы, что тают от одного лишь дыхания рассвета; другие — выкованы в горниле немалых жертв, где каждый удар этого топора отзывался эхом в моей крови, он буквально входил в меня с такой легкостью, полностью пронизывая и разрезая мое бренное сияющее хрупкое тельце на большие куски толстой плоти. Те самые куски, как осколки, что я собирала по крупицам, как последний вздох умирающего.
И тогда мне открылось иное зрение — не глазами, а той самой раной, что стала моим третьим оком. Я увидела мир, где меня больше нет, — мир, который, как ни странно, стал ярче и объёмнее без моего присутствия, будто кто-то снял с него траурную вуаль, а я осталась лишь тенью, отброшенной на его сияющие камни. Те самые обстоятельства, что породила моя смерть, эти косточки, — обещали однажды обрасти плотью, сплестись в единое живое тело, в тот самый «новый Иерусалим», искупленный моей ценой. Они уже дышали, эти обломки, — дышали той будущей плотью, что должна была стать моим воскресшим эхом.
Но какой же страшной и прекрасной была эта цена — моя жизнь, отданная за то, чтобы это волшебное тело восстало из небытия, словно феникс, сжигающий себя ради возрождения. Я стала тем самым огнём, что пожирает себя, чтобы дать рождение свету; я растворилась в пепле, чтобы из него, как из семени, проросло древо, чьи корни — мои кости, а крона — чужая, но живая жизнь. И в этом горьком нектаре, что я испила до дна, была сладость, которую не понять никому, кроме той, кто уже не существует, и больше никогда не вернуть...
