- Сообщения
- 505
- Реакции
- 740
В провинциальном городке, где каждый второй это родственник третьего, а единственный ночной клуб закрывается в час ночи "из-за жалоб бабушек и наряда полиции", инспектор ДПС Артём Савельев давно стал местной достопримечательностью. Не потому, что он герой. А потому, что его белый жезл и подогнанная форма - это единственный мост между миром законным и миром тех, кто решает вопросы. Здесь умеют молчать за деньги. И Савельев научился. Ему 30, а выглядит на все 27. Он подтянут, улыбчив, в глазах сияет весёлая наглость человека, который знает себе цену. Коллеги положительно отзываются. Женщины говорят, мол Артём - душка. А некоторые кредиторы говорят: "Савельев, пора отдавать". Однако больше и чаще всего, Савельева сверлит Ибрагимов. На построениях, на собраниях, в столовой. Он не говорит ничего - просто смотрит, когда они пересекаются взглядам. Этого достаточно. Это история человека, который всегда знал: справедливость - это лишь то, что выгодно ему. Просто сначала он это скрывал даже от себя.
Юность.
Я родился в семье, где был единственным ребенком. Жили мы в обычной квартире, на окраине одного из сёл, Волгоградской области. Отец мой - Савельев Сергей, был мужиком крупным, высоким. Домой приходил поздно, уставший, пахло от него машинным маслом и чем-то горьким, то ли табаком, то ли ещё чем. Садился за стол, наливал себе сто грамм, крякал и начинал беседовать.
И я рассказывал. Не всегда правду, но так, чтобы ему было интересно. Я быстро понял, что если рассказать про двойку он нахмурится, скажет дурак, и весь дальнейший вечер и у меня и у него испорчен. Если рассказать про то, как я помог учительнице донести журналы, то он улыбнётся, похлопает по плечу и может даже дать рубль на мороженое. Я выбирал рубль. Отец не бил меня никогда. Но он умел смотреть. Тяжело, исподлобья, как будто взвешивал:
И я старался быть "сыном". Не потому, что боялся. А потому, что хотел, чтобы он мной гордился. Но при этом я врал ему каждый день. Маленько, по чуть-чуть. И он не замечал. Или делал вид. Мама моя, Светлана Викторовна, работала в том же районе, но в бюджетной сфере бухгалтером в детском саду. Женщина тихая, с вечно уставшими глазами, которая умела растягивать зарплату на месяц так, что мы даже не замечали, что едим одни макароны по-флотски три дня подряд. Она не жаловалась. Она просто гладила меня по голове и говорила:
Моя мама замечала то, как я вру отцу, и порой спрашивала:
Я задумался. И понял, что нет. Не стыдно. Потому что если бы я сказал правду, то отец расстроился бы, мама заплакала, а мне бы попало. А так, ведь все довольны. Кому от этого плохо? Никому. Мама тогда ничего не ответила. Только вздохнула. Я запомнил этот вздох. Но не как упрёк. А как подтверждение, что правда никому не нужна. Нужен результат.
В шестом классе я влюбился в первый раз. Не по-настоящему, конечно, а так, соседка по парте, Ленка, с длинными косичками и родинкой на щеке. Она была популярная, дружила со старшеклассницами, и на меня, как мне тогда казалось, "никогда бы не посмотрела". Но я не отчаивался, а просто начал действовать. Сначала я узнал у её подруги, что Ленка любит апельсины. Дорого, но я скопил на один контейнер. Положил ей в рюкзак. Анонимно. Она долго гадала, кто. Потом я "случайно" оказался рядом, когда она несла тяжёлую сумку с учебниками. Помог донести. Потом рассказал, что слышал, как кто-то из старших хотел стащить у неё телефон, и я, мол, их отговорил. Через две недели Ленка сама предложила дружить. Я делал вид, что стесняюсь. А внутри ликовал: я получил то, чего хотел не потратив ничего, кроме вранья и одного контейнеров апельсинов. Мы дружили месяц. Она рассказывала мне про свои секреты, а я кивал и запоминал. Потом я узнал, что она всё это время тайком встречалась с Витькой из 9-го. Я не обиделся. Я просто подождал удобный момент и сказал ей:
В шестом классе я влюбился в первый раз. Не по-настоящему, конечно, а так, соседка по парте, Ленка, с длинными косичками и родинкой на щеке. Она была популярная, дружила со старшеклассницами, и на меня, как мне тогда казалось, "никогда бы не посмотрела". Но я не отчаивался, а просто начал действовать. Сначала я узнал у её подруги, что Ленка любит апельсины. Дорого, но я скопил на один контейнер. Положил ей в рюкзак. Анонимно. Она долго гадала, кто. Потом я "случайно" оказался рядом, когда она несла тяжёлую сумку с учебниками. Помог донести. Потом рассказал, что слышал, как кто-то из старших хотел стащить у неё телефон, и я, мол, их отговорил. Через две недели Ленка сама предложила дружить. Я делал вид, что стесняюсь. А внутри ликовал: я получил то, чего хотел не потратив ничего, кроме вранья и одного контейнеров апельсинов. Мы дружили месяц. Она рассказывала мне про свои секреты, а я кивал и запоминал. Потом я узнал, что она всё это время тайком встречалась с Витькой из 9-го. Я не обиделся. Я просто подождал удобный момент и сказал ей:
Она сделала.
Я получил пятёрку. Отец похвалил. Мама ничего не спросила. А Ленка через неделю перевелась в другую школу, говорили, мол, из-за переезда, мол, из-за сплетен. Я сплетни не распускал. Но я и не останавливал тех, кто их распускал. Это разные вещи, правда? С тех пор я усвоил: каждый человек - это ресурс. Не враг, не друг, не любовь. Ресурс. И обращаться с ним надо аккуратно, чтобы он не сломался раньше времени.
К восьмому классу я похудел, вытянулся, научился улыбаться так, что взрослые говорили: "Какой воспитанный мальчик". А я просто знал, что им нужно. Учительнице - внимание к её больной ноге, всегда поднимал указку, если она роняла. Директору - уважение к его рыболовным рассказам, просто две три минуты стоять, поддакивать и кивать на это всё. Иногда вбрасывать вопрос по рассказу, так, чтобы он думал, мол - его рассказ действительно интересен. Одноклассникам - умение рассмешить и не жадничать. Я никогда не был лидером. Я был тем, кто нужен. И это лучше, чем быть главным. Главного могут скинуть и заменить. А нужного всегда берегут. С девушками та же история. Я не бегал за ними. Я давал им понять, что они интересны мне. Слушал их про любовь, про ссоры с подругами, про то, как они хотят похудеть. Кивал. Запоминал. А потом, когда надо было, я становился тем, кто понимает. И они сами тянулись. Первая настоящая интрижка случилась в десятом классе. Света, выпускница, красивая, с длинными ногами, вся из себя взрослая. Она курила за гаражами с пацанами, а я подошёл, просто так попросил зажигалку, заговорил. Не о школе, не о глупостях. Спросил:
Я получил пятёрку. Отец похвалил. Мама ничего не спросила. А Ленка через неделю перевелась в другую школу, говорили, мол, из-за переезда, мол, из-за сплетен. Я сплетни не распускал. Но я и не останавливал тех, кто их распускал. Это разные вещи, правда? С тех пор я усвоил: каждый человек - это ресурс. Не враг, не друг, не любовь. Ресурс. И обращаться с ним надо аккуратно, чтобы он не сломался раньше времени.
К восьмому классу я похудел, вытянулся, научился улыбаться так, что взрослые говорили: "Какой воспитанный мальчик". А я просто знал, что им нужно. Учительнице - внимание к её больной ноге, всегда поднимал указку, если она роняла. Директору - уважение к его рыболовным рассказам, просто две три минуты стоять, поддакивать и кивать на это всё. Иногда вбрасывать вопрос по рассказу, так, чтобы он думал, мол - его рассказ действительно интересен. Одноклассникам - умение рассмешить и не жадничать. Я никогда не был лидером. Я был тем, кто нужен. И это лучше, чем быть главным. Главного могут скинуть и заменить. А нужного всегда берегут. С девушками та же история. Я не бегал за ними. Я давал им понять, что они интересны мне. Слушал их про любовь, про ссоры с подругами, про то, как они хотят похудеть. Кивал. Запоминал. А потом, когда надо было, я становился тем, кто понимает. И они сами тянулись. Первая настоящая интрижка случилась в десятом классе. Света, выпускница, красивая, с длинными ногами, вся из себя взрослая. Она курила за гаражами с пацанами, а я подошёл, просто так попросил зажигалку, заговорил. Не о школе, не о глупостях. Спросил:
Она удивилась, что я серьёзный. Мы проговорили два часа. Я почти не врал - я просто слушал. А под конец сказал:
Она согласилась. В подъезде она сама меня поцеловала. Я не настаивал, не лез. Я просто был рядом. И она подумала, что это любовь. Я был рядом целый месяц. Я не разубеждал. Потом она уехала в Волгоград, забыла меня. Я не расстроился. Я уже понял: женщины приходят и уходят, а навык остаётся. Навык нравиться, слушать, быть удобным. Он кормил меня тогда - и кормит сейчас. Но может лишь один навык спонсировать взаимоотношения с женщинами все время? Нет.
Я помню ту осень, как сейчас. Мне было пятнадцать, ей семнадцать. Она была выпускница, а я - десятиклассник, который только начал бриться раз в неделю. Но я уже умел смотреть не в пол, а в глаза. Она стояла за гаражами, между ржавыми воротами и кучей битого шифера. Курила вог, тонкий, с ментолом. Вокруг неё вились пацаны из одиннадцатого, хилые такие, даже по сравнению со мной. Они что-то говорили ей, она смеялась, но как-то мимо. Я видел, что она скучает. Даже когда смеётся. Я подошёл не сразу. Сначала просто стоял в сторонке, ждал, пока они разойдутся. Один ушёл за пивом, другой полез в машину, третий отвлёкся на второго. И тогда я шагнул.
Я помню ту осень, как сейчас. Мне было пятнадцать, ей семнадцать. Она была выпускница, а я - десятиклассник, который только начал бриться раз в неделю. Но я уже умел смотреть не в пол, а в глаза. Она стояла за гаражами, между ржавыми воротами и кучей битого шифера. Курила вог, тонкий, с ментолом. Вокруг неё вились пацаны из одиннадцатого, хилые такие, даже по сравнению со мной. Они что-то говорили ей, она смеялась, но как-то мимо. Я видел, что она скучает. Даже когда смеётся. Я подошёл не сразу. Сначала просто стоял в сторонке, ждал, пока они разойдутся. Один ушёл за пивом, другой полез в машину, третий отвлёкся на второго. И тогда я шагнул.
Она засмеялась. Настоящим смехом, не тем, наигранным. Я понял, что крючок она заглотила. Мы проговорили два часа. Я не врал, почти. Я рассказывал, что тоже хочу стать кем-то важным, что не хочу быть как отец мастер на заводе, у которого мозоли до старости. Она рассказывала, как ненавидит эту глубинку. Как хочет увидеть море, настоящую осень, не эту слякоть. Я слушал. Я кивал. Я задавал вопросы.
Она посмотрела на меня снова. Теперь уже не как на пустое место.
Когда стемнело, я сказал:
Она согласилась. Мы шли через весь район, мимо спящих гаражей, мимо лающих собак. Она молчала, я молчал. Иногда наши плечи касались. Я не торопился. Я знал, что торопливость убивает интерес. У её подъезда она замялась. Посмотрела на меня снизу вверх - я был уже выше неё на голову. И вдруг потянулась и поцеловала. Сама. Я не лез, не настаивал, даже руки не положил на талию. Просто стоял и принимал поцелуй, как должное.
Я не ответил. Я улыбнулся и ушёл. Но внутри у меня билось:
Мы встречались почти месяц. Она брала меня с собой в кафе, я платил из накопленных на обеды денег. Я дарил ей цветы из перехода. Она говорила, что это мило. Я слушал её часами про её подруг, про её страхи, про её мечту стать репортёром. И в какой-то момент я поймал себя на мысли, что мне действительно интересно. Не потому, что я играю. А потому что она была первой, кто смотрел на меня как на мужчину, а не как на мелкого Савельева. Но она не была моей. Она уезжала. И я знал, что не поеду за ней, ведь у меня не было денег, связей, даже нормальной куртки.
Однажды вечером, после того как мы полтора часа целовались в подъезде, она сказала:Я понял. Я не обиделся. Я кивнул.
Она уехала через две недели. Даже не попрощалась. Просто пропала. Я узнал от её подруги, мол, Света в Волгограде, у неё новый парень, из универа.
Я сидел на подоконнике и смотрел на пустую улицу. И думал:
Один навык слушать и быть удобным, гарантирует и спонсирует знакомство. Первый поцелуй. Может быть, даже первый месяц. Но когда доходит до серьёзного, женщине нужно не только ухо. Ей нужна уверенность. А уверенность дают две вещи - деньги и статус. Я тогда не мог дать ни того, ни другого. Я был учеником десятого класса со старыми кроссовками и мамой, которая пересчитывала каждый рубль. И Света это почувствовала. Не потому, что она меркантильная. А потому, что она хотела будущего, а я был прошлым. Я запомнил этот урок на всю жизнь. С тех пор я понял, что харизма открывает двери, но удерживает тебя внутри только то, что ты можешь предложить. Когда я, в будущем, стану гаишником, когда у меня появится форма, некая власть, возможность решать вопросы... Когда появятся ещё и взятки, и я смогу заказать столик в ресторане не считая, и купить цветы не из перехода, а из салона - женщины сами потянутся.. Но пока.. Но пока..
Я умею только давать иллюзию. Красивую, дорогую, но иллюзию.Студенческие годы.
Институт. На первом курсе я был никем. Похожий на приезжего, без связей, без денег, в куртке, которую мама купила на рынке за полторы тысячи. Девушки смотрели сквозь меня. Преподаватели не запоминали лицо. Я сидел на последней парте и учился. Нет, не юриспруденции. Я учился встраиваться. Первое, что я сделал, нашёл самого популярного парня на потоке. Димка Королёв, сын какого-то областного начальника, дорогие часы, машина, язык без костей. Я подошёл к нему в столовой с дурацким вопросом по предмету. Он ответил снисходительно. Я поблагодарил. Через неделю я случайно оказался рядом, когда он ругался с преподами из-за долга. Я подсказал ему, как закрыть хвост, ибо у меня была копия старых тестов... Ну, так я ему сказал. А на деле пришлось неплохо уговорить одну ботаншу, чтобы она помогла с этим.. Так вот, продолжим. Дима удивился. Ещё через неделю я уже сидел с ним за одним столом .Я не лез в душу, не подлизывался. Я просто был полезен. Где надо - подсказать, где надо - замолчать. К концу первого курса Дима называл меня своим. А заодно и его компания, эти дочки местных бизнесменов, сыновья судей, будущие прокуроры. Путём одной удачной ситуации, удачного знакомства я стал своим среди тех, кто решает.
Интрижка.. Лера, дочка судьи. Красивая, капризная, с вечно надутыми губами. Она не замечала меня полгода. Пока я не организовал для неё билет на концерт группы, которую она обожала. Билет достал через знакомого Димы, сказал, что случайно оказался лишний. Подарил. Без намёка на что-то. Просто подарил.
Она была в шоке. А через два дня сама написала:
Лера была моим трофеем. Я ходил с ней по коридорам, и все смотрели. Не на неё - на меня.
Мне это нравилось. Но Лера быстро надоела. Она говорила только о себе, о шмотках, о том, кто что сказал. Через два месяца я слился. Сказал, что занят, что много учёбы. Она обиделась. Мне было всё равно. Как я и говорил, каждый человек - ресурс, средство.. Как угодно.. Женщины - это средство. Средство поднять свой статус, показать, что ты можешь. Но удержать их можно только тем, что ты им даёшь. А давать я не умел, у меня ничего не было, кроме харизмы и вранья.
После третьего курса армия. Я мог откосить, у меня были связи через того же Диму. Но я не стал. Я чувствовал, что мне нужно стать жёстче. Академические знания - это одно. А умение выживать там, где закон не работает - другое. Меня закинули в учебку связи под Нижним Новгородом. Сразу скажу, что нет. Я не был героем. Я не лез в драки, не спорил с прапорщиками, не пытался никого учить жизни. Я просто делал то, что нужно, и чуть-чуть больше. Но по-своему. Прапорщик Гаврилов, старый хрыч с вечно красным носом, воровал тушёнку со склада. Я делал вид, что не вижу. Более того, я помогал ему таскать ящики, когда он просил. За это он ставил меня в наряд по кухне, а там можно было жрать от пуза. Когда кто-то из сослуживцев начинал возмущаться, что вот, мол, Савельев подлиза, я просто пожимал плечами:
После третьего курса армия. Я мог откосить, у меня были связи через того же Диму. Но я не стал. Я чувствовал, что мне нужно стать жёстче. Академические знания - это одно. А умение выживать там, где закон не работает - другое. Меня закинули в учебку связи под Нижним Новгородом. Сразу скажу, что нет. Я не был героем. Я не лез в драки, не спорил с прапорщиками, не пытался никого учить жизни. Я просто делал то, что нужно, и чуть-чуть больше. Но по-своему. Прапорщик Гаврилов, старый хрыч с вечно красным носом, воровал тушёнку со склада. Я делал вид, что не вижу. Более того, я помогал ему таскать ящики, когда он просил. За это он ставил меня в наряд по кухне, а там можно было жрать от пуза. Когда кто-то из сослуживцев начинал возмущаться, что вот, мол, Савельев подлиза, я просто пожимал плечами:
Они не умели договариваться. Они умели только бояться или ныть... И всё..
Очевидно, что у каждого есть скелеты. Я не лез в чужие секреты специально. Но я слушал. В уборной, в курилке, за ужином. Люди любят болтать. А я запоминал. У сержанта Козла, главного деда в нашей роте, была жена в городе. И у него был друг, который эту жену навещал, когда сержант был в казарме. Я не знал наверняка, трахаются они или просто чай пьют. Но однажды, когда Козёл решил меня "пробить"- загнал в угол казармы с тремя своими, я сказал ему тихо:
Очевидно, что у каждого есть скелеты. Я не лез в чужие секреты специально. Но я слушал. В уборной, в курилке, за ужином. Люди любят болтать. А я запоминал. У сержанта Козла, главного деда в нашей роте, была жена в городе. И у него был друг, который эту жену навещал, когда сержант был в казарме. Я не знал наверняка, трахаются они или просто чай пьют. Но однажды, когда Козёл решил меня "пробить"- загнал в угол казармы с тремя своими, я сказал ему тихо:
Он побелел. Отпустил меня. Больше не трогал. Честно, я даже не думал, что это его остановит. Я думал что после этой ситуации он меня где-то забьет до смерти.. Но всё обошлось, видимо, его друг не просто навещал женушку.. Люди верят в худшее. Это их ахиллесова пята. Я не блефовал. Я просто использовал информацию. Даже если она была наполовину просто слухом. Когда в роте случались косяки, пропажа патронов там, драка, пьянка или еще что-то такое, то я всегда был где-то в стороне. Не потому, что я трус. А потому, что я заранее выстраивал алиби. Я дружил с писарем, и он мог подтвердить, что я был в канцелярии. Я подносил старшине чай, и он вспоминал, что я был рядом. Я вкладывался в отношения с теми, кто пригодится. За год службы меня ни разу не отправили на губу. Хотя дрался я пару раз - когда надо было показать, что меня тоже не стоит трогать. Но я дрался не на глазах у начальства. Я решал вопросы по-тихому.
И всё таки, за это год.. Я перерос эту боль, как физическую. Не потому, что я стал сильным - сильным я не стал. Меня били, ломали нос, разбивали губы. Но после третьего или четвёртого раза я заметил странную вещь, что боль - это просто сигнал. "Внимание, тебя атакуют". А ты на сигнал должен дать ответ: "Внимание, я атакую в ответ. В два раза сильнее". И знаете, это работает. Не сразу, но работает. Ты перестаёшь бояться удара. Ты начинаешь ждать его. Потому что удар это твой шанс. Твой пропуск в мир, где тебя не трогают. Тот, кто бьёт в ответ, всегда страшнее того, кто просто бьёт первым. Первый - это агрессор. Второй - это тот, кому нечего терять. А люди с пустыми руками и горящими глазами страшнее всего. Когда ты сутками торчишь в одной казарме с пятьюдесятью мужиками, у каждого из которых свои тараканы, ты волей-неволей начинаешь замечать детали. Кто как дышит, когда врёт. Кто прячет глаза, а кто, наоборот, слишком пристально смотрит. Руки, это вообще кладовая. Они вообще всё выдают. Человек может улыбаться, но если его пальцы сжаты в кулак или, наоборот, мелко трясутся - он боится. Или готовится ударить. Я научился это видеть. Не за секунду конечно, но всё же... Иногда даже раньше, чем человек сам поймёт, что он чувствует. Подытожим.. Я понял, что система это просто договорённость. Нет никакого высшего порядка, никакой врождённой справедливости. Есть люди, которые умеют договариваться. И те, кто не умеет - вот они и страдают. Всё. В армии это видно особенно отчётливо, потому что там нет денег, нет связей, нет адвокатов. Есть только ты и твоё умение найти общий язык с тем, кто сильнее. Или с тем, кто глупее, но у него кулак больше. Или с тем, кто просто устал и хочет, чтобы его оставили в покое. Ты договариваешься - ты выживаешь. Ты не умеешь - тебя сломают. Я научился договариваться. Не кланяться, не подлизываться, а именно договариваться, выкручиваться из любой ситуации. Находить в чужой голове ту кнопку, которая даст тебе то, что нужно. Иногда это страх. Иногда - жадность. Иногда просто желание, чтобы его похвалили. У каждого есть кнопка. Моя задача нажать. За этот год я перестал быть мальчиком, который верит в правильно и неправильно. Я стал мужчиной, который верит в выгодно и не выгодно. И это, наверное, самое важное, что я вынес из армии. И из жизни вообще. Справедливость? Её нет. Есть только ты, твоя цель и люди вокруг. Одни помогают её достичь - с ними надо дружить. Другие мешают - их надо обходить. Третьи пытаются сломать - их надо ломать первым. Я не говорю, что это правильно в каком-то высшем смысле. Я говорю, что это работает. А всё остальное - просто слова для тех, кто боится посмотреть правде в глаза.
Дембель я встретил другим человеком. И внешне. Внешне я даже не похудел, а наоборот оброс жилами, нос сломали в одной из драк, остался чуть кривой. А внутренне. Я перестал бояться вообще. Родители обеспечивали меня, но мне этого не хватало. Мне хотелось чего-то большего. К концу института я уже точно знал: погоны я надену. Не потому, что хотел ловить преступников или служить народу. Просто форма даёт власть. А власть это возможность не кланяться, стабильный доход, соцпакет, досрочная пенсия. И главное - ты всегда в правильной тарелке. Даже если ты неправ, когда ты при погонах - значит, есть шанс выкрутиться, ну или почти. Почему ГИБДД, а не, скажем, уголовный розыск? Потому что в розыске надо реально работать. Бегать в гражданке, искать, рисковать. А гаишником, ты стоишь на дороге или сидишь в машине. Водители сами к тебе едут. Нарушают сами. Твоя задача - оформить. Или не оформить. Я выбрал второй вариант ещё до того, как надел форму. Я видел, как работают инспекторы. Cпециально ездил на пост, смотрел, слушал, запоминал. Кто из них берёт, кто не берёт. Кто умный, кто жадный. Cистема прозрачная, как лужа. Если не высовываться, брать по чуть-чуть и только с тех, кто сам предлагает. Тогда риск минимальный, его почти что нет. А если ещё и прикрытие иметь среди старших - так это вообще красота. Я начал готовиться. Узнал, какие документы нужны, какие нормативы. Нашёл знакомого майора через того же Димку Королёва. Тот порекомендовал меня начальнику отдела кадров. Сказал:
И всё таки, за это год.. Я перерос эту боль, как физическую. Не потому, что я стал сильным - сильным я не стал. Меня били, ломали нос, разбивали губы. Но после третьего или четвёртого раза я заметил странную вещь, что боль - это просто сигнал. "Внимание, тебя атакуют". А ты на сигнал должен дать ответ: "Внимание, я атакую в ответ. В два раза сильнее". И знаете, это работает. Не сразу, но работает. Ты перестаёшь бояться удара. Ты начинаешь ждать его. Потому что удар это твой шанс. Твой пропуск в мир, где тебя не трогают. Тот, кто бьёт в ответ, всегда страшнее того, кто просто бьёт первым. Первый - это агрессор. Второй - это тот, кому нечего терять. А люди с пустыми руками и горящими глазами страшнее всего. Когда ты сутками торчишь в одной казарме с пятьюдесятью мужиками, у каждого из которых свои тараканы, ты волей-неволей начинаешь замечать детали. Кто как дышит, когда врёт. Кто прячет глаза, а кто, наоборот, слишком пристально смотрит. Руки, это вообще кладовая. Они вообще всё выдают. Человек может улыбаться, но если его пальцы сжаты в кулак или, наоборот, мелко трясутся - он боится. Или готовится ударить. Я научился это видеть. Не за секунду конечно, но всё же... Иногда даже раньше, чем человек сам поймёт, что он чувствует. Подытожим.. Я понял, что система это просто договорённость. Нет никакого высшего порядка, никакой врождённой справедливости. Есть люди, которые умеют договариваться. И те, кто не умеет - вот они и страдают. Всё. В армии это видно особенно отчётливо, потому что там нет денег, нет связей, нет адвокатов. Есть только ты и твоё умение найти общий язык с тем, кто сильнее. Или с тем, кто глупее, но у него кулак больше. Или с тем, кто просто устал и хочет, чтобы его оставили в покое. Ты договариваешься - ты выживаешь. Ты не умеешь - тебя сломают. Я научился договариваться. Не кланяться, не подлизываться, а именно договариваться, выкручиваться из любой ситуации. Находить в чужой голове ту кнопку, которая даст тебе то, что нужно. Иногда это страх. Иногда - жадность. Иногда просто желание, чтобы его похвалили. У каждого есть кнопка. Моя задача нажать. За этот год я перестал быть мальчиком, который верит в правильно и неправильно. Я стал мужчиной, который верит в выгодно и не выгодно. И это, наверное, самое важное, что я вынес из армии. И из жизни вообще. Справедливость? Её нет. Есть только ты, твоя цель и люди вокруг. Одни помогают её достичь - с ними надо дружить. Другие мешают - их надо обходить. Третьи пытаются сломать - их надо ломать первым. Я не говорю, что это правильно в каком-то высшем смысле. Я говорю, что это работает. А всё остальное - просто слова для тех, кто боится посмотреть правде в глаза.
Дембель я встретил другим человеком. И внешне. Внешне я даже не похудел, а наоборот оброс жилами, нос сломали в одной из драк, остался чуть кривой. А внутренне. Я перестал бояться вообще. Родители обеспечивали меня, но мне этого не хватало. Мне хотелось чего-то большего. К концу института я уже точно знал: погоны я надену. Не потому, что хотел ловить преступников или служить народу. Просто форма даёт власть. А власть это возможность не кланяться, стабильный доход, соцпакет, досрочная пенсия. И главное - ты всегда в правильной тарелке. Даже если ты неправ, когда ты при погонах - значит, есть шанс выкрутиться, ну или почти. Почему ГИБДД, а не, скажем, уголовный розыск? Потому что в розыске надо реально работать. Бегать в гражданке, искать, рисковать. А гаишником, ты стоишь на дороге или сидишь в машине. Водители сами к тебе едут. Нарушают сами. Твоя задача - оформить. Или не оформить. Я выбрал второй вариант ещё до того, как надел форму. Я видел, как работают инспекторы. Cпециально ездил на пост, смотрел, слушал, запоминал. Кто из них берёт, кто не берёт. Кто умный, кто жадный. Cистема прозрачная, как лужа. Если не высовываться, брать по чуть-чуть и только с тех, кто сам предлагает. Тогда риск минимальный, его почти что нет. А если ещё и прикрытие иметь среди старших - так это вообще красота. Я начал готовиться. Узнал, какие документы нужны, какие нормативы. Нашёл знакомого майора через того же Димку Королёва. Тот порекомендовал меня начальнику отдела кадров. Сказал:
Я сделал вид, что мне очень хочется служить, что это моя мечта с детства. Врал легко, потому что давно привык. Форма с иголочки. Я смотрел на себя в зеркало и думал:
Работа.
Первое время я работал как положено. Останавливал, проверял, составлял протоколы. Не брал ни копейки. Не потому, что боялся, нет. Потому что проверял систему. Хотел понять, что да как. Где камеры, где слепые зоны, кто из напарников стукач, кто свой. Я наблюдал... Долго.. Капитан Марков - старый волк. Он брал всегда и везде. У него была схема, следующая.. Он останавливал фуру, находил нарушение, говорил водителю:
Водитель, конечно, выбирал первый вариант. Дроздов прятал деньги в блокнот. Я видел это своими глазами. И Дроздов знал, что я вижу. Но он не боялся. Потому что я был новенький, а он свой. Майор Голицын - тот вообще не скрывался. У него были свои люди на заправках, в автосервисах, даже в страховых компаниях. Он просто не трогал машины с определёнными номерами. А если трогал - то только чтобы предупредить:
Я смотрел и учился. Не осуждал, не завидовал. Просто впитывал. И ждал.
Через два месяца я был готов. Не спонтанно, как с тем дальнобойщиком в первый раз. А осознанно, холодно, по плану.
Я выбрал водителя не самого бедного, не самого богатого. Нарушение тонировка и просроченный техосмотр. Остановил на пустынном участке, где камер нет. Сказал:
Водитель, мужик лет сорока, в хорошей куртке, сразу спросил:
Я сделал паузу. Посмотрел ему в глаза. Он не боялся - он просто не хотел терять время. Я сказал:
Он достал деньги. Я взял. Положил в левый карман специально, чтобы чувствовать. Всё. Никакой дрожи, никакого внутреннего конфликта... Наверное? Я просто сделал то, что должен был сделать ещё полгода назад? Ведь так? Потом я на всякий проверил, не пришёл ли кто по мою душу в управление, не спросил ли кто-то обо мне, назвав фамилию? Нет. Система работала как часы. Она не замечала мелких взяток. Она замечала только тех, кто был слишком жадным или слишком глупым. Я не собирался быть ни тем, ни другим.
Финансовая пропасть.
Немного выбьемся с вами из колеи. Расскажу вам про одну из наших попоек с коллегами. Я не помню, как оказался под столом. Помню только, что голова гудела, во рту вкус перегара и чего то кислого. Поднял взгляд: ножки стола, чьи то ботинки, край скатерти. И тишина. Странная такая, ватная. Музыка где то далеко, голоса тоже. А под столом, под столом тихо, как в могиле. Я вылез. Не сразу сначала просто сел, прислонился спиной к ножке стула. Комната плыла. Пол был холодный, кафель. Баня, что ли? Или ресторан? Я уже не понимал.
А потом я увидел карту. Она лежала на полу, прямо передо мной. Чёрная, блестящая, с золотыми буквами. Такая бывает только у тех, кто получает не меньше двухсот в месяц. Я взял её. Покрутил в пальцах.
А потом я увидел карту. Она лежала на полу, прямо передо мной. Чёрная, блестящая, с золотыми буквами. Такая бывает только у тех, кто получает не меньше двухсот в месяц. Я взял её. Покрутил в пальцах.
Я посмотрел на стол. За столом никого. Пустые рюмки, бутылки, тарелки с объедками. Все почти разошлись. А я остался. То ли забыли, то ли самим было не до меня. Или выпала, когда он пьяный вставал. Или… Ха-х.. неважно. Она лежала передо мной. Я помню, как сжимал её в кулаке. Как смотрел на дверь. Как думал, не войдёт ли кто. Как слушал тишину. И как внутри меня что-то щёлкнуло. Не совесть. Нет, совесть уже давно не щёлкала. А что-то другое. Страх? Нет, страх был всегда. А вот это было… разрешение. Понимаешь? Я вдруг понял, что могу. Могу взять. Могу снять. Могу купить себе машину, закрыть часть долга, выдохнуть. И никто не узнает. Потому что он сам пьяный, потому что у него у самого денег хоть жопой жуй. Ему не с руки заявлять.
Я сунул карту в карман. Встал, пошатываясь. Нашёл свою куртку, вышел на улицу. Ночь. Холодно. Звезды. И я стою, пьяный в хлам, с чужой картой в кармане, и чувствую… пустоту. И свободу. Странную, извращённую свободу человека, которому уже "нечего терять". А потом я поехал домой. И по дороге думал:
И я усмехнулся. Потому что смеяться было уже не над чем.
На следующее утро я проснулся с чугунной головой и картой Ибрагимова на тумбочке. Смотрел на неё и думал:
Я не пошёл на работу. Сказался больным. Вместо этого поехал в соседний город, в старый торговый центр, где камеры не работали. Снял сначала 10 тысяч проверить. Карта живая. Снял ещё 100. Потом ещё 150. Почему не больше? Потому что я не дурак. Если снять всё, карту заблокируют мгновенно. Ибрагимов поймёт, что карта украдена, заявит - и начнут проверять банкоматы. А если снять немного, он может подумать, что сам потратил и забыл. Или просто не заметит.
Я ошибся. Ибрагимов заметил через три дня. Подошёл ко мне в коридоре управления и сказал:
Я ошибся. Ибрагимов заметил через три дня. Подошёл ко мне в коридоре управления и сказал:
Он помолчал. Посмотрел на меня. Я не отвёл взгляд. И он сказал:
Улыбнулся. Но в глазах было такое, отчего у меня мороз по коже.
Я понял, что он знает. Или догадывается. Но ему невыгодно сдавать своего подчинённого. Своя репутация дороже. А мне он теперь верит ещё меньше. Но и шантажировать меня не будет - у него рычагов и так хватает: мой долг, мои взятки, моя зависимость от него. Те деньги я не вернул полноценно. Лишь часть положил на счёт Ибрагимову. Часть потратил на машину. А остальное - на женщин, рестораны, казино. Всё как обычно. Через месяц долг вырос снова. Потому что проценты капали, а я не мог остановиться.
Всё начиналось с мелочей. С пятисот рублей на заправке, с двух тысяч от дальнобойщика. Но быстро переросло в систему. Если ты стоишь на дороге с жезлом, ты не просто инспектор. Ты - врата. Через тебя проходит всё. И если ты согласен открывать эти ворота за деньги, то рано или поздно к тебе придут с предложениями, от которых невозможно отказаться.
Первым пришёл Вадик. Мелкий страховой агент, вечно в потёртом пиджаке, с вечно влажными ладонями. Мы пересекались на оформлении ДТП. Он подошёл ко мне как-то после смены, спросил:
Я понял, что он знает. Или догадывается. Но ему невыгодно сдавать своего подчинённого. Своя репутация дороже. А мне он теперь верит ещё меньше. Но и шантажировать меня не будет - у него рычагов и так хватает: мой долг, мои взятки, моя зависимость от него. Те деньги я не вернул полноценно. Лишь часть положил на счёт Ибрагимову. Часть потратил на машину. А остальное - на женщин, рестораны, казино. Всё как обычно. Через месяц долг вырос снова. Потому что проценты капали, а я не мог остановиться.
Всё начиналось с мелочей. С пятисот рублей на заправке, с двух тысяч от дальнобойщика. Но быстро переросло в систему. Если ты стоишь на дороге с жезлом, ты не просто инспектор. Ты - врата. Через тебя проходит всё. И если ты согласен открывать эти ворота за деньги, то рано или поздно к тебе придут с предложениями, от которых невозможно отказаться.
Первым пришёл Вадик. Мелкий страховой агент, вечно в потёртом пиджаке, с вечно влажными ладонями. Мы пересекались на оформлении ДТП. Он подошёл ко мне как-то после смены, спросил:
Я насторожился, но не ушёл. Он объяснил. У его конторы полно клиентов, которые попадают в аварию, но не могут получить выплату - то документов нет, то сроки прошли, то страховка не та. А я могу оформить справку задним числом. Правильно оформить. Поставить подпись, печать, дату. Клиент получает деньги, Вадик получает свой процент, а мне десять процентов от каждой выплаты.
Я тогда подумал:Риск, конечно, есть. Но если делать аккуратно, не светиться, подписывать у начальника, который и сам не без греха, то кто проверит? Мы так и работали почти год. Я оформлял фиктивные ДТП, страховая платила, я забирал свою долю. Чистыми вышло около двухсот тысяч. Не миллион, но приятно. Я тогда впервые почувствовал себя не просто взяточником, а бизнесменом от погон.
Потом была история с эвакуаторами. В городе их работало три "команды" . Одна - московская, с белыми номерами, с чёткими документами. Другая - местная, серая, но её крышевал сам Ибрагимов. Ему было выгодно, чтобы все задержанные машины увозили его люди. А я, как инспектор, имел право вызывать любой эвакуатор по своему усмотрению. Ибрагимов сказал мне прямо:
Я и работал. Вызовов бывало по пять, по десять в день. Три-пять тысяч сверху - уже неплохо. А главное -никакой головной боли. Кого вызвать? Конечно, своих. Правда продолжалось это недолго, потом эту компанию закрыли, и на замену ей нам закупили служебные эвики. Думаю, исход понятен. Этот вариант быстро закрылся.
Но самая жирная схема была с фурами. Ибрагимов сам вызвал меня к себе в кабинет. Закрыл дверь. Сказал:
Я кивнул. Я уже не мог сказать нет. Он прощал мне проценты по долгу. Иногда подкидывал наличкой - на карман. Мы стали партнёрами. Не просто начальник и подчинённый. Соучастники. И это было страшно, но и приятно. Потому что я перестал быть мелким. Я стал своим. Но знаешь, что самое страшное? Я перестал замечать грань. Мне казалось, что всё это - просто работа. Ну, бизнес. Никого не убиваю, не насилую. Просто зарабатываю. А потом пришла расплата. Одного гаишника, Дмитрова, которые раньше тоже с Мироном работал, взяли с поличным. Прямо с машиной, с документами, с полицейскими на выходе. Его повязали так, что не выкрутиться. И он начал сдавать всех. Всех, кого знал. Я ждал, что назовут и меня. Но меня не назвали. Потому что я был мелкой сошкой. Для Дмитрова, того же пойманного гайца, я - просто мужик на посту. А может, он меня берег. Или забыл. Не знаю. Но Ибрагимов пришёл ко мне сам. Сказал:
И посмотрел так, будто обратного пути нет.
Я кивнул. Я уже не мог сказать нет. У меня не было запасного аэродрома. Только долги, женщины, и эта серая, липкая жизнь, из которой нет выхода.
Иногда я ловлю себя на мысли:
Но тут же гоню эту мысль. Потому что знаю: я бы всё равно взял. Рано или поздно. Потому что я - это я. А справедливость - это только то, что выгодно мне. Ибрагимов по-прежнему мой начальник. И кредитор. И теперь ещё и партнёр по схемам. Мы связаны крепче, чем брачными узами. И это, наверное, и есть моя настоящая карма.
Последнее редактирование:
