Alexey Agafonov
#kurgan
- Сообщения
- 163
- Реакции
- 99
ДЕТСТВО
Алексей Агафонов родился 21 марта 1990 года. Город на Южном Урале — дыра дырой. Заводы коптили небо круглые сутки, железка гудела, гаражи ржавели вдоль пустырей. Семья жила в панельной пятиэтажке, четвёртый этаж, окна во двор. Две комнаты, кухня — шесть квадратов, балкон завален старыми лыжами и банками с рассадой.Отец — Александр, шофёр на грузовом предприятии. Руки — как две лопаты, голос глухой, как из бочки. Уходил в пять утра, приходил в восемь вечера. Дома его почти не видели. Когда он был рядом — все старались не шуметь. Не потому что боялись — просто он сам был тихий. Скажет пару слов за вечер, и всё. Похвалы от него не дождаться, но и орал он редко.
Мать — Татьяна, медсестра в третьей горбольнице. Маленькая, шустрая, руки вечно в трещинах от хлорки. После суток падала на табуретку в прихожей и сидела минут десять, глядя в одну точку. Лёша иногда подходил, трогал за плечо — она вздрагивала, будто забыла, что в доме есть кто-то ещё.
Он уходил в свою комнату, садился за стол, открывал учебник и тупо смотрел в стену. Уроки он делал через раз. Точнее, почти никогда. Они ему были не нужны. В школе от него и так ничего не ждали.
Проблемы начались с первого класса. Лёша не мог усидеть на месте. Ему было скучно. Учительница что-то бубнит у доски, одноклассники выводят палочки в прописях, а он уже нарисовал танк на полях, сложил самолётик из тетрадного листа и запустил его через класс. Самолётик приземлился на голову отличнице Светке. Та в слёзы. Учительница — к директору. Мать — в школу.
Мать вздыхала. Дома отец молча смотрел на него, потом говорил:
Отец не наказывал. Просто отворачивался и уходил в комнату. Это было хуже любого наказания.
К третьему классу Лёша уже прочно сидел на последней парте. Иногда в прямом смысле — его отсадили от всех, чтобы не мешал. Он рисовал в тетрадях, читал под партой книжки про оружие, иногда просто спал, положив голову на руки. Учителя махнули рукой. Лишь бы не срывал уроки.
Одноклассники его сторонились. Он не был изгоем, но и друзей у него не было. На переменах стоял у окна, смотрел во двор. Если кто-то лез — получал сразу. Без разговоров, без предупреждений. Раз — и обидчик лежит на полу с разбитым носом.
Один случай запомнился особенно. Классе в пятом трое старших пацанов подкараулили его за школой. Хотели отобрать деньги, которые мать дала на обед. Лёша стоял, слушал их угрозы, а потом молча ударил главного в лицо. Тот отлетел, зажал нос. Двое других дёрнулись, но Лёша уже поднял с земли обломок кирпича и посмотрел на них. Просто посмотрел. Они отступили.
На следующий день его вызвали к директору. Тот орал, грозил милицией, исключением. Лёша молчал. Мать плакала в коридоре. Отец приехал с работы, угрюмый, молчаливый. Дома сказал только:
Отец долго смотрел на него, потом кивнул. И всё. Тема закрыта.
После того случая Лёшу в школе реально перестали трогать. Даже старшаки обходили стороной. Он не стал авторитетом, не стал лидером — просто стал тем, с кем лучше не связываться. Его это устраивало.
С учёбой становилось всё хуже. К седьмому классу он еле-еле переползал из года в год. Учителя ставили тройки из жалости. На уроках биологии, правда, он иногда просыпался. Ему нравилось, как устроен человек. Мышцы, кости, сосуды. Куда ударить, чтобы вырубить. Куда не бить, чтобы не бить. Он заучивал это наизусть, хотя домашку по биологии тоже не делал.
Она покачала головой и больше не спрашивала.
В двенадцать лет жизнь треснула. Отцу позвонили ночью с работы: авария на трассе, грузовик всмятку, водитель живой, но тяжёлый. Мать сорвалась в больницу. Лёша остался один. Он сидел на кухне до утра и слушал, как тикают часы. Было страшно. Не так, как в драке — там страх горячий, быстрый. А тут — холодный, липкий, будто что-то ползёт по спине.
Отец выжил. Но ходить нормально уже не смог. Позвоночник, ноги — врачи разводили руками. Нужны были операции, реабилитация, санатории. Денег не было. Татьяна взяла дополнительные дежурства, приходила домой выжатая. Александр лежал и смотрел в потолок.
Лёша тогда резко повзрослел. Сам готовил — макароны, гречку, картошку. Сам ходил за хлебом. Сам следил, чтобы в доме был порядок. С отцом говорил редко. Не потому что не хотел — просто не знал, о чём.
Однажды отец подозвал его к кровати:
Он встал и вышел. А про себя подумал: «Я и не собирался. Я вообще другой».
УЛИЦА
К тринадцати годам Лёша почти перестал появляться дома. Утром — школа, после уроков — улица. Домой заходил поесть и поспать. Мать пыталась держать его, но сил не было. Отец уже и не пробовал.На улице у него была своя компания. Не друзья — так, приятели. Такие же, как он: злые, битые жизнью, с лишним опытом для своих лет. Они собирались во дворах, у гаражей, на заброшенной стройке. Курили, болтали, иногда дрались с пацанами из соседних районов.
Лёша в этих драках был на первых ролях. Не потому что самый сильный — были и покрепче. А потому что не тормозил. Пока другие думали — он уже бил. Это давало преимущество. Его боялись.
Один из старших, Серёга по кличке Шрам, как-то подозвал его после очередной стычки:
Шрам был старше лет на семь. Высокий, жилистый, с белым шрамом через левую бровь — оттуда и кличка. Он держался особняком, но все знали, что он связан с серьёзными людьми. Лёша с ним особо не общался, но уважал.
В четырнадцать лет Лёша первый раз попробовал алкоголь. Ничего особенного — пацаны раздобыли бутылку водки, выпили в гаражах. Его развезло, он блевал в углу, а потом уснул прямо на ящиках. Утром проснулся с больной головой и твёрдым решением: больше никогда. И правда — больше не пил. Точнее, пил, но редко и понемногу. Терял над собой контроль — а это было не по нему.
В пятнадцать он первый раз попробовал курить. Тоже не зашло. Но потом привык. Сигареты стали способом занять руки и убить время.
К шестнадцати годам он уже почти не появлялся в школе. Учителя грозили отчислением, но им было плевать — лишь бы не мешал. Лёша приходил раз в неделю, отмечался и уходил. Аттестат он кое-как получил — с тройками, но получил.
В это же время он начал серьёзно качаться. Турник, брусья, самодельные гантели из труб и бетона. Тело наливалось силой. Драться стал жёстче, точнее. Уже не просто махал кулаками — бил прицельно. В челюсть, в печень, в колено. Знал, куда.
Шрам иногда подходил, смотрел на его тренировки, хмыкал:
В семнадцать лет Лёша первый раз попал в милицию. Драка в соседнем районе, стенка на стенку. Приехали менты, повязали всех. Лёша просидел ночь в обезьяннике, а утром его отпустили — несовершеннолетний, первая привод, не за что держать. Мать плакала. Отец молчал. Лёша вышел из отделения и пошёл к пацанам.
Лёша запомнил. Но выводы сделал не те, которых ждал Шрам. Он понял: надо не меньше драк, а больше мозгов. Драться — это для пацанов. Думать — для мужиков. А он уже чувствовал себя мужиком.
В восемнадцать лет он получил первый условный срок. Драка с тяжёлыми последствиями. Парень из чужого района попал в больницу с пробитой головой. Лёша доказывал, что первым начали не они, что он защищался. Адвокат вытащил. Судья дала три года условно и сказала:
Лёша вышел из зала суда и в тот же вечер пошёл с пацанами в кабак. Отмечать. Не потому что не понял. Просто ему было плевать.
ВХОЖДЕНИЕ В «ФОНАРНЫЙ СТОЛБ»
Примерно в это время Шрам познакомил его с людьми из «Фонарного столба». Так называлась местная ОПГ. Не самая крупная в городе, но и не мелкая сошка. Держали северный район, кусок восточного сектора, пару рынков, несколько точек на трассе. Крышевали бизнес, занимались контрабандой, иногда — выбиванием долгов.Лёша про них слышал и раньше. Во дворе мужики перешёптывались: «Фонарный столб», «там серьёзные люди», «туда просто так не заходят». Тогда это было как байка. А теперь он стоял перед дверью старого кафе «Урал» и ждал, пока его позовут.
Внутри было накурено, пахло подгорелым маслом. За дальним столиком сидел Виктор — старший из «Фонарного столба». Мужик лет сорока, в дорогой куртке, с тяжёлым взглядом. Рядом — Шрам и ещё пара человек, которых Лёша не знал.
Лёша сел. Руки положил на стол, смотрел прямо.
Виктор усмехнулся:
Так он вошёл в структуру. Первое время ничего серьёзного не делал. Просто был рядом. Запоминал лица, имена, кто с кем, кто против кого. Молчал. Слушал. Это была его учёба — и она ему нравилась.
Через полгода ему дали первое ответственное задание. Нужно было проследить за человеком. Узнать, где живёт, с кем общается, куда ходит. Лёша справился. Доложил чётко, без лишних деталей.
Виктор выслушал и сказал:
Лёша не спрашивал. Он понимал, что в таких делах вопросы задают только новички. А он уже не был новичком.
ПЕРВЫЙ ЗАКАЗ
В двадцать один год ему доверили первое мокрое дело. Это случилось не вдруг. Виктор готовил его почти год. Сначала — мелкие поручения. Потом — участие в разборках. Потом — наблюдение за объектами. Лёша ни разу не подвёл. И когда встал вопрос — кому поручить серьёзную работу, выбор пал на него.Виктор отвёл его в сторону после общей встречи. Они стояли на улице, курили. Ночь была холодная, ветер гонял по асфальту обрывки газет.
Лёша затянулся, выпустил дым:
В пятницу вечером Лёша стоял в тёмной арке у чужого дома. Руки в карманах, в правой — холодная рукоять. Сердце билось ровно. Он уже перегорел — мандраж был накануне, когда лежал без сна и смотрел в потолок. А теперь — только холод и ясность.
Объект вышел из машины. Обычный мужик, лет сорока. Посмотрел на часы, зевнул, направился к подъезду. Лёша шагнул из темноты. Дальше всё случилось быстро. Он ушёл дворами, сел в машину к Шраму.
Больше они к этому не возвращались. Никогда.
Ночью Лёша лежал без сна. Смотрел в потолок. Думал. Не о том, что убил человека — об этом он старался не думать. А о том, что пути назад больше нет. И его это не пугало. Это было даже... облегчением. Как будто он перешёл мост и сжёг его за собой.
РАБОТА В «ФОНАРНОМ СТОЛБЕ»
После первого заказа его статус изменился. Он стал не просто «пацаном на подхвате», а исполнителем. Тем, кому доверяют серьёзные дела.В «Фонарном столбе» таких было немного. Большинство бригадиров использовали приезжих или разовых людей — залётных, которые сделают и исчезнут. А Лёша был свой. Местный. Проверенный. Это ценилось.
За три года — ещё четыре заказа. Он не вёл счёт, но лица помнил. Всех. Каждого. Это была часть работы — запоминать, чтобы потом не сойти с ума от неизвестности. У него даже ритуал был: после каждого дела он сутки молчал. Просто сидел дома, пил чай, смотрел телик. Ни с кем не говорил, даже с матерью. Потом отпускало. Он возвращался к обычной жизни.
Работал он чисто. Изучал объект, выжидал, выбирал момент. Никакой самодеятельности — только расчёт. Он подходил к делу как к инженерной задаче. У каждого человека есть свои уязвимости: привычки, маршруты, слабости. Надо только найти. И он находил.
Один раз заказ был особенно сложный. Объект — бывший спортсмен, осторожный, всегда с охраной. Лёша две недели пас его, изучал каждое движение. Потом выбрал момент — в лифте, между этажами. Зашёл следом, сделал своё дело и вышел на следующем этаже. Охрана хватилась только через десять минут. Лёша уже был далеко.
К двадцати пяти годам у него была репутация одного из лучших в структуре. Он никогда не пил перед работой, никогда не опаздывал, никогда не оставлял следов. Виктор как-то сказал при всех:
А Батя, старый авторитет из девяностых, добавил:
Лёша кивнул. Он вообще редко говорил на таких встречах.
Деньги у него водились. Не миллионы, но на жизнь хватало. Он купил себе старенькую «хонду», снимал квартиру на окраине, одевался просто. Никаких понтов. Зачем? Понты привлекают внимание. А ему внимание было не нужно.
Матери он по-прежнему врал. Говорил, что работает в автосервисе, что всё нормально, что жизнь налаживается. Она не верила, но и не лезла. Приезжал раз в неделю, привозил продукты, деньги. Сидел на кухне, пил чай.
Она вздыхала и больше не спрашивала.
Отец к тому времени совсем сдал. Уже не вставал, почти не говорил. Лёша заходил к нему в комнату, садился рядом. Иногда ему казалось, что отец хочет что-то сказать, но не может — не физически, а как-то иначе. Будто слова кончились.
Однажды, незадолго до смерти, Александр вдруг открыл глаза и сказал отчётливо:
Больше они не говорили. Через два месяца отца не стало. Хоронили скромно: мать, Лёша, пара соседей, Шрам пришёл. Стояли под мокрым снегом, ждали, пока закопают. Лёша держал мать под руку и смотрел на гроб. Внутри было пусто.
После похорон он взял отпуск. Неделю просто сидел в квартире, курил в окно, думал. О том, как отец сказал: «Не будь таким, как я». Лёша не стал. Он стал другим. Не лучше, не хуже — просто другим. Человеком, который убивает. Но зато живой. И при деньгах. И мать накормлена.
Это его утешало. Или ему так казалось.
ЖИЗНЬ МЕЖДУ ЗАКАЗАМИ
Между делами Лёша жил как обычный человек. Гулял по городу, ходил в кино, иногда в кабак с проверенными людьми. Был у него даже роман — продавщица из супермаркета, звали Оля. Встречались пару месяцев. Она думала, что он дальнобойщик — часто уезжает, мало рассказывает о себе. Потом надоело. Он не умел быть с людьми. Не умел открываться. Оля сама ушла.Она собрала вещи и ушла. Лёша сидел на кухне, курил, смотрел в стену. Ему было немного грустно. Но не больно. Боль он разучился чувствовать.
На следующий день он вышел на очередное дело. И всё прошло как обычно. Холод. Расчёт. Результат.
КОНФЛИКТ В «ФОНАРНОМ СТОЛБЕ»
К двадцати девяти годам внутри структуры начались тёрки. Виктор старел, уставал. Батя совсем отошёл от дел, жил за городом. Власть начала перетекать к молодым и наглым. Один из бригадиров, мужик по кличке Гусь, решил, что ему мало его сектора. Начал мутить свою игру.Лёша в эти разборки не лез. Его дело — исполнять. А кто там наверху кому что сказал — ему без разницы. Но нейтралитет в такой среде долго не живёт. Либо ты с кем-то, либо тебя сомнут вместе со всеми.
Гусь начал подставлять людей Виктора. Сначала сливал информацию о перевозках. Потом сдал пару человек ментам. А потом добрался и до Лёши.
Доказательства сфабриковал грамотно. Записи разговоров, показания одного перевёрбованного пацана, старые эпизоды. Лёшу взяли ночью. Пришли без шума, положили лицом в пол, зачитали обвинение. Он не сопротивлялся.
В отделении с ним работали долго. Предлагали сделку: показания на верхушку в обмен на смягчение. Лёша слушал, кивал, но молчал. Следователь злился:
Суд дал десять лет. Лёша выслушал приговор стоя. Судья зачитала, он кивнул и сел. В зале кто-то всхлипнул — мать. Он не обернулся.
ТЮРЬМА
Первые дни в колонии — как под водой. Всё чужое, всё давит. Камера на десять человек, двухъярусные кровати, лампочка под потолком, которая не гаснет никогда. Запах хлорки и тушёнки.Лёша вошёл, огляделся. На него смотрели — кто с интересом, кто равнодушно, кто оценивающе. Он ни с кем не стал знакомиться. Просто закинул вещи на свободную полку и лёг, отвернувшись к стене.
На следующий день к нему подошёл старший по камере — невысокий жилистый мужик с наколками на пальцах.
Лёша жил. Не лез в чужие дела, не набивался в друзья, но и слабину не давал. Через пару месяцев один молодой и нагловатый сиделец попытался проверить его на прочность. Лёша ничего не сказал. Просто ударил. Один раз. Тот упал, зажал лицо. Подошёл Степаныч:
И правда — больше не лезли.
Через полгода Лёша устроился в производственную зону. Работал в цеху — станки, металл, инструмент. Это спасало. Работа давала ритм, усталость, занятые руки. Он втянулся. Даже мастер цеха его хвалил.
Мать писала. Короткие письма: как здоровье, как погода, кто умер из соседей. В конце всегда: «Жду. Возвращайся». Лёша читал и откладывал. Ответ писал тоже коротко: «Жив. Здоров. Всё нормально».
Годы тянулись. Первый — самый трудный. Потом привык. Втянулся в ритм. Перестал считать дни. Через семь лет вышел по УДО.
ВОЗВРАЩЕНИЕ
К
огда открылись ворота колонии, шёл дождь. Лёша вышел с сумкой в руке, закурил. Никто не встречал. Да он и не ждал.Город изменился. Новые вывески, новые дома, больше машин. Но суть та же. Те же люди, те же проблемы.
Первым делом поехал к матери. Она жила в той же квартире, только совсем старенькая стала. Открыла дверь, заплакала.
Вечером сидели на кухне, пили чай. Мать рассказывала про соседей, про цены, про то, кто умер. Лёша слушал. Потом она спросила:
Она не поверила. Но промолчала.
Через Шрама он вышел на новых людей. «Фонарного столба» больше не было — кто сел, кто умер, кто свалил за границу. Но появились другие. Курганская ОПГ. У них были интересы в Нижнем Новгороде — транспортные узлы, перевалочные базы, торговля. Нужны были исполнители.
Лёша встретился с их старшим, Ринатом. Тот оказался мужиком прагматичным — никакой романтики, только дело.
НАСТОЯЩЕЕ
Сейчас Алексею Агафонову тридцать четыре. Живёт в Нижнем Новгороде, в съёмной квартире на окраине. Работает на курганскую структуру. Снова исполнитель. Снова без права на ошибку.Он не строит иллюзий. Знает, что его работа — это не навсегда. Когда-нибудь он либо сядет снова, либо ляжет в землю. Но пока — жив. И дело своё делает.
Матери всё так же врёт про автосервис. Она всё так же не верит.
Иногда он достаёт старую коробку из-под обуви. Там — отцовский нож, пара фотографий, письма. Смотрит на них. Думает. Но недолго. Потом убирает коробку на место и идёт работать.
Потому что работа — это единственное, что у него есть. Единственное, что он умеет.
Когда-то отец сказал: «Не будь таким, как я». Лёша не стал. Он стал убийцей. Но зато живым. И мать накормлена.
А остальное — не важно.
Последнее редактирование:
