- Сообщения
- 141
- Реакции
- 201
Глава 1. Сын полка, которого не стало.
Эдуард Павлович Ульман родился 12 февраля 1991 года в Нижегородском Лыткарино. Городке, где девятиэтажки перемежались с промзонами, а главной достопримечательностью был вечный запах гари с местного завода. Отец, Павел Андреевич Ульман, носил погоны старшего сержанта и командовал отделением в 101-й бригаде Внутренних войск МВД. Мать, Валентина Сергеевна, работала медсестрой в районной поликлинике - тихая, набожная женщина с вечно уставшими глазами. Отца Эд запомнил фрагментарно. Огромные, шершавые руки, которые могли подбросить его до потолка, а могли сломать челюсть пьяному дебоширу. Запах табака и оружейного масла. Тяжёлый командирский голос, который становился мягким, только когда он обращался к сыну. И фотография на серванте - человек в форме, с орденом мужества на груди.В 1995-м Павел Ульман ушёл в Чечню. Эду было четыре года. Он плохо понимал, куда уехал отец, но мать каждый вечер ставила свечку перед иконой и шептала молитвы. А потом пришла похоронка. Колонна попала в засаду при отходе с деревушки - все до единого были перебиты душманами.
— Мам, а папа теперь где?
— На небесах, сынок. Он теперь твой ангел-хранитель.
С этого дня детство закончилось. Пенсии по потере кормильца катастрофически не хватало. Валентина Сергеевна брала дежурства по выходным, мыла полы в подъездах, таскала сумки с продуктами старухам за копеечное вознаграждение. Маленький Эдик смотрел на её распухшие от усталости ноги и молча зверел от беспомощности. В семь лет он вышел во двор и попросился к местному автомеханику помогать. Тот, пьяный, но не злой мужик, кинул ему тряпку: "Детали протирай. Плачу пять рублей в день". Эд согласился. Школа стала личным адом. Дети жестоки, а дети девяностых жестоки вдвойне. "Безотцовщина! Черножопые твоего батю замочили!" - кричали ему вслед. Сначала он пытался драться, но силы были неравны. Трое на одного это классика школьной травли. Однажды его макнули головой в унитаз и держали, пока он не начал захлёбываться. Эд кое-как смог вырвался и ударить одного из них по носу, но в итоге был жестоко избит. С того дня он перестал давать сдачи открыто. Научился ждать, бить исподтишка, когда никто не видит. Подножка на лестнице., кнопка на стуле - украденный и спущенный в унитаз дневник обидчика.
Друзей почти не было. Так, пара таких же затравленных пацанов, с которыми можно было разделить сигарету за гаражами. Но даже им он не рассказывал ничего важного. Доверие это роскошь, которая стоит слишком дорого. Отец доверился государству и получил цинк. Этот урок Эд выучил назубок. Летние каникулы он проводил в деревне у бабушки. Но и там покоя не было. Местная шпана прознала про городского "безотцовщину" и решила проверить его на прочность. За шутки про мать и отца Эд бил с холодной, недетской жестокостью. Мог поднять с земли обломок кирпича, мог несколько раз ударить гибкой палкой.
— Ты зачем полез на четверых, дурак? — причитала бабушка, смазывая его синяки зелёнкой.
— Чтобы знали. Ещё раз про мать или отца что-то скажут - убью.
В свои четырнадцать он не бросался словами. Он действительно был готов убить за родных.
Глава 2. "Шняга шняжная, жизнь общажная..."
Колледж. Юриспруденция. Эд выбрал специальность не из любви к праву, а из холодного прагматизма. "Закон - это язык, на котором говорит сила. Хочешь выжить - выучи этот язык". Лыткаринский колледж встретил его запахом старой штукатурки и новым, пугающим чувством свободы. Здесь никто не знал его прошлого, никто не тыкал в спину пальцем. Можно было начать заново с белого листа. Первый курс стал временем становления. Ульман быстро скооперировался с компанией таких же ребят как и он. Они не были друзьями в классическом смысле, скорее стаей. Вместе отбивались от студентов старших курсов, вместе шабашили на стройках и разгрузке прицепов, вместе пили дешёвый алкоголь по вечерам. Но прошлое настигло его и здесь. Кто-то из сокурсников прознал про отца, про Чечню, про то, что "батя-то у Ульмана двухсотый". И однажды, во время пьяной перепалки в общаге, один раздухаренный парнишка ляпнул:— А чё ты тут выступаешь то бля, Ульман? Твой батя был пушечным мясом. Сдох как собака, а ты тут возникаешь!
Эд не закричал. Не стал размахивать кулаками. Он просто замолчал, отставил стакан в сторону, подошёл к обидчику и молча начал его избивать. Бил не по лицу, а по корпусу, печени и почкам. Эд смог нанести несколько тяжелых ударов которые оставили гематомы на его теле, прежде чем их растащили. После этого случая с ним предпочитали не связываться. Репутация "психованного" работала надёжнее любого оружия.
К третьему курсу он почти перестал появляться на парах. Работа, работа и еще раз работа. Грузчиком в супермаркете, охранником на автостоянке, разнорабочим на стройке. Зачёты сдавал на износ, на сырой эрудиции, на том, что преподаватели жалели его, видели взрослого мужика в глазах двадцатилетнего парня. Диплом он получил чудом, но получил. Впереди маячила взрослая жизнь, а вместе с ней и повестка.
Глава 3. Крещение паром, а не мечом.
Повестка пришла ранней весной. Мать, увидев казённый конверт, побелела лицом и опустилась на табуретку. Вечером был долгий, тяжёлый разговор. Она плакала, кричала, умоляла его закосить, уехать к бабушке в деревню, спрятаться.
— Я не переживу вторую похоронку, Эдик! Господи, за что нам это наказание?!
— Мам, ну куда я побегу? В розыск? Я же мужик. Не позорь меня перед отцом.
— Отцу твоему уже всё равно! А мне нет! Я каждый день молюсь, чтобы ты не повторил его путь!
— Я вернусь. Обещаю. Ты же меня знаешь, мам - я сильнее смерти.
Первый месяц в части где проводилось КМБ выдался довольно спокойным, без каких либо происшествий. Уже там Эд понял как устроена армия внутри. По распределению он попал в подразделение ВПК, которое занималось ликвидацией последствий чрезвычайных ситуаций. Служба шла на удивление спокойно. Обычные армейские будни: наряды, караулы, учения. Пожары случались, но по мелочи: загорелась проводка в казарме, кто-то поджёг мусорный контейнер. Ничего серьёзного. Эд втянулся. Даже начал находить в армейской жизни какой-то смысл. Чёткий распорядок, понятная иерархия, чувство локтя. Здесь не нужно было думать о завтрашнем дне, за тебя думали командиры. До дембеля оставалось чуть больше четырёх месяцев, и он уже считал дни.
Тот день выдался холодным, но солнечным. Военный городок жил своей обычной жизнью, когда в одной из пятиэтажных панелек вспыхнул пожар. Короткое замыкание, старая проводка - банальность, которая стоит жизней. Отделение где служил Ульман подняли по тревоге. Прибыли на место одними из первых. Картина была жуткой. Из окон третьего этажа валил густой чёрный дым. Кричали люди, запертые в квартирах. Пожарные МЧС разворачивали лестницы, тянули рукава. Ульман со своим отделением получил приказ войти подъезд, а потом и квартиру, эвакуировать жильцов. Отделение с Эдом эвакуировало кого смогло из соседних квартир, а позже начало заход и саму квартиру где произошло возгорание. Благодаря отточенным за время службы навыками, они вошли в квартиру довольно быстро; окинули ту взглядом и приняли аккуратно заливать ту изнутри. Но именно в этот момент расчет МЧС решил принять точно такие же действия, но уже снаружи - огромная струя воды с лафета начала заливать квартиру снаружи из-за чего та буквально за несколько секунд превратилась в настоящий парящий ад. От резкого охлаждения водой раскалённый пар, смешанный с ядовитыми парами накрыл полностью квартиру, где находился Ульман с отделением. Боль была нечеловеческой. Он успел закричать, прежде чем его лёгкие наполнились обжигающим туманом. Шея, запястья, лицо - везде, где кожа была открыта, она моментально вздулась волдырями. Эд рухнул на пол, теряя сознание. Последнее, что он помнил это крики коллег, запах собственной варёной плоти и чьи-то руки, хватающие его за плечи. Диагноз был страшен: ожоги второй степени на шее и запястьях, ожог верхних дыхательных путей. Три дня комы. Никакого света в конце тоннеля - только чёрная, удушливая бездна и ощущение, что ты заживо гниёшь. Когда он очнулся, первым, что он увидел, было заплаканное лицо матери. Она поседела за эти три дня.
— Я же просила… я же тебя так просила, сынок, — шептала она, гладя его забинтованные руки.
— Я вернулся, мам. Я же обещал.
Дембель оформили быстро. Комиссовали, выдали документы, отправили домой. Ульман вернулся в Лыткарино с рубцами на теле и в душе. Полтора года на гражданке превратился в затяжной кошмар, восстановление после операции, принятие и осознание всего произошедшего, ночные кошмары. Он пытался работать юристом в мелкой конторе, но бумажная волокита и гнилые делишки клиентов вызывали тошноту. Пытался работать таксистом, но задыхался от бессмысленности происходящего. Он не мог найти себя. Мирная жизнь казалась пресной подделкой... Фальшивкой. Ульман тосковал по армейской чёткости, по чувству локтя, по адреналину. И однажды он понял: единственный способ понять отца это надеть его сапоги.
— Я не переживу вторую похоронку, Эдик! Господи, за что нам это наказание?!
— Мам, ну куда я побегу? В розыск? Я же мужик. Не позорь меня перед отцом.
— Отцу твоему уже всё равно! А мне нет! Я каждый день молюсь, чтобы ты не повторил его путь!
— Я вернусь. Обещаю. Ты же меня знаешь, мам - я сильнее смерти.
Первый месяц в части где проводилось КМБ выдался довольно спокойным, без каких либо происшествий. Уже там Эд понял как устроена армия внутри. По распределению он попал в подразделение ВПК, которое занималось ликвидацией последствий чрезвычайных ситуаций. Служба шла на удивление спокойно. Обычные армейские будни: наряды, караулы, учения. Пожары случались, но по мелочи: загорелась проводка в казарме, кто-то поджёг мусорный контейнер. Ничего серьёзного. Эд втянулся. Даже начал находить в армейской жизни какой-то смысл. Чёткий распорядок, понятная иерархия, чувство локтя. Здесь не нужно было думать о завтрашнем дне, за тебя думали командиры. До дембеля оставалось чуть больше четырёх месяцев, и он уже считал дни.Тот день выдался холодным, но солнечным. Военный городок жил своей обычной жизнью, когда в одной из пятиэтажных панелек вспыхнул пожар. Короткое замыкание, старая проводка - банальность, которая стоит жизней. Отделение где служил Ульман подняли по тревоге. Прибыли на место одними из первых. Картина была жуткой. Из окон третьего этажа валил густой чёрный дым. Кричали люди, запертые в квартирах. Пожарные МЧС разворачивали лестницы, тянули рукава. Ульман со своим отделением получил приказ войти подъезд, а потом и квартиру, эвакуировать жильцов. Отделение с Эдом эвакуировало кого смогло из соседних квартир, а позже начало заход и саму квартиру где произошло возгорание. Благодаря отточенным за время службы навыками, они вошли в квартиру довольно быстро; окинули ту взглядом и приняли аккуратно заливать ту изнутри. Но именно в этот момент расчет МЧС решил принять точно такие же действия, но уже снаружи - огромная струя воды с лафета начала заливать квартиру снаружи из-за чего та буквально за несколько секунд превратилась в настоящий парящий ад. От резкого охлаждения водой раскалённый пар, смешанный с ядовитыми парами накрыл полностью квартиру, где находился Ульман с отделением. Боль была нечеловеческой. Он успел закричать, прежде чем его лёгкие наполнились обжигающим туманом. Шея, запястья, лицо - везде, где кожа была открыта, она моментально вздулась волдырями. Эд рухнул на пол, теряя сознание. Последнее, что он помнил это крики коллег, запах собственной варёной плоти и чьи-то руки, хватающие его за плечи. Диагноз был страшен: ожоги второй степени на шее и запястьях, ожог верхних дыхательных путей. Три дня комы. Никакого света в конце тоннеля - только чёрная, удушливая бездна и ощущение, что ты заживо гниёшь. Когда он очнулся, первым, что он увидел, было заплаканное лицо матери. Она поседела за эти три дня.
— Я же просила… я же тебя так просила, сынок, — шептала она, гладя его забинтованные руки.
— Я вернулся, мам. Я же обещал.
Дембель оформили быстро. Комиссовали, выдали документы, отправили домой. Ульман вернулся в Лыткарино с рубцами на теле и в душе. Полтора года на гражданке превратился в затяжной кошмар, восстановление после операции, принятие и осознание всего произошедшего, ночные кошмары. Он пытался работать юристом в мелкой конторе, но бумажная волокита и гнилые делишки клиентов вызывали тошноту. Пытался работать таксистом, но задыхался от бессмысленности происходящего. Он не мог найти себя. Мирная жизнь казалась пресной подделкой... Фальшивкой. Ульман тосковал по армейской чёткости, по чувству локтя, по адреналину. И однажды он понял: единственный способ понять отца это надеть его сапоги.
Глава 4. Архангел Спецназа.
ОМОН. Эд шёл туда с чётким намерением попасть в штурмовое подразделение. Хотел быть на острие, хотел доказать себе, что он не трус. Но медкомиссия была неумолима: последствия ожога дыхательных путей, сниженная функция лёгких. "Только в тыловое обеспечение, — сказал врач, разглядывая снимки. — У нас кадровый голод, так что можем предложить медсанчасть". Это было унизительно. Ульман, человек с рубцами на шее и взглядом человека, прошедшего через ад, сидел и перебирал медикаменты, заполнял медкарты сотрудников. Сначала он выл от злости. Писал рапорты о переводе, иногда срывался на коллег.
— Бинты мотать — не мужская работа, — бросил он как-то своему начальнику медсанчасти сидя в очередном кабинете, майору Кравченко, пожилому, уставшему мужику с усами как у Брежнева.
— Дурак ты, Ульман, дурак. Мужик не тот, кто стреляет. Мужик - тот, кто друга с того света вытаскивает. Научишься - спасибо скажешь.
— Я не для того в ОМОН шёл, чтобы с бумажками в санчасти возится.
— А ОМОН это не только стрельба. Это ещё и кровь, кишки и крики раненых. Ты думаешь, штурмовики не дохнут? Дохнут. И если рядом не будет такого, как ты, они сдохнут быстрее. Так что закрывай свою калитку и учись.
Эд замолк и начал учиться. С его упрямством и мрачной одержимостью он за полгода в совершенстве освоил тактическую медицину. Наложение жгута за 10 секунд. Внутривенные инъекции в полной темноте. Экстренная трахеотомия подручными средствами. Его пальцы, грубые и сильные, стали точными, как у нейрохирурга. Он мог остановить кровотечение, глядя в глаза раненому и говоря с ним о какой-то ерунде, отвлекая от боли.
Спустя полтора года его отправили на КТО в Дагестан, где в сводный отряд ОМОНа где был прикомандированным медиком. Там, в горах, среди выжженной солнцем земли и враждебных аулов, он познакомился с парой человек из другого мобильного отряда. Они приняли угрюмого медика в свой круг. Не за красивые глаза, а за то, что он не трусил и знал своё дело. Они дали ему погоняло "Еврей", за его характерное поведение и отцовские корни, которое вскоре прижилось вместо его имени и позывного.
Тот самый день начался как обычно. Жара под тридцать пять, пыль на зубах, бесконечный серпантин. Колонна из трёх машин шла по горной дороге. В первой - основная часть отряда, ребята, с которыми он сдружился. Во второй - командиры отделений. В третьей - сам Ульман и его товарищ, тактический медик Михаил Светлов, двадцатипятилетний парень из Рязани с вечно весёлыми глазами - обсуждали разные темы.
— Приезжай ко мне в Рязань, Еврей. У нас грибы знаешь какие? Мать такому гостю рада будет.
— Приеду, брат. Вот закончим эту хер..
Не успел Ульман закончить свою мысль как первая машина внезапно сорвалась с дороги. Не то ли водитель не справился с управлением, не то ли осыпался край дороги - уже никто не разбирался. Тяжёлый Урал рухнул вниз с резким скрежетом металла об каменистую поверхность склона, переворачиваясь в воздухе. Вторая машина, шедшая следом, попыталась затормозить, но её занесло на щебёнке и она ушла в пропасть следом. Тридцать пять метров вниз по не шибко крутому склону, но этого хватило, чтобы убить нескольких человек. Ульман и Миша выскочили из третьей машины и не сговариваясь, ринулись вниз. Они скатывались по склону, рискуя сломать шеи. Тридцать пять метров ада. Внизу их встретил хаос перемешанный с молчанием трупов. Зрелище было за гранью адекватного восприятия. Искореженный, дымящийся металл, разбросанные части тел. Лужи крови, смешанные с вытекшим бензином. И стоны. Тихие, жуткие стоны тех, кто ещё не умер и страдал в мучениях. Эд замер на секунду. К горлу подступил ком, перед глазами поплыли круги. Он узнал одно из тел - Егор с позывным "Корд", с которым они вчера травили анекдоты за ужином. Теперь у не было половины головы.
— РАБОТАЕМ, БЛЯТЬ ЕВРЕЙ! — рёв Миши привёл его в чувство. — СОБЕРИСЬ, СУКА!
Ульман отключил все свои эмоции как по щелчку пальца. Он превратился в автомат - механизм который он выстраивал всё это время в санчасти. Жгут. Давление. Укол промедола. Фиксация шейных позвонков. "Сюда! Быстро блять... - Ну не тупите нахуй! Он ещё дышит!" Руки работали сами, пока разум выл от бессильной ярости. Они вытащили нескольких человек. Но большинство тех, кого он знал, с кем ел из одного котелка, остались на том склоне навсегда. Когда всё закончилось, Эд сел на камень. Его начало трясти. Крупная дрожь била тело, зубы стучали так, что он прикусил язык. Миша сидел рядом, молча, глядя в одну точку. Никаких слов поддержки, только два человека, прошедшие через один и тот же моральный ад. По окончании командировки Ульман подписал рапорт по "семейным обстоятетльствам". Он не мог возвращаться туда, где оставил своих. Каждую ночь ему снился этот склон. Лица мёртвых ребят. Разговоры, которые они не закончили. "Я трус. Я должен был быть там, в первой машине. Я должен был умереть вместе с ними" эта мысль сверлила мозг, не давая спать.
— Бинты мотать — не мужская работа, — бросил он как-то своему начальнику медсанчасти сидя в очередном кабинете, майору Кравченко, пожилому, уставшему мужику с усами как у Брежнева.
— Дурак ты, Ульман, дурак. Мужик не тот, кто стреляет. Мужик - тот, кто друга с того света вытаскивает. Научишься - спасибо скажешь.
— Я не для того в ОМОН шёл, чтобы с бумажками в санчасти возится.
— А ОМОН это не только стрельба. Это ещё и кровь, кишки и крики раненых. Ты думаешь, штурмовики не дохнут? Дохнут. И если рядом не будет такого, как ты, они сдохнут быстрее. Так что закрывай свою калитку и учись.
Эд замолк и начал учиться. С его упрямством и мрачной одержимостью он за полгода в совершенстве освоил тактическую медицину. Наложение жгута за 10 секунд. Внутривенные инъекции в полной темноте. Экстренная трахеотомия подручными средствами. Его пальцы, грубые и сильные, стали точными, как у нейрохирурга. Он мог остановить кровотечение, глядя в глаза раненому и говоря с ним о какой-то ерунде, отвлекая от боли. Спустя полтора года его отправили на КТО в Дагестан, где в сводный отряд ОМОНа где был прикомандированным медиком. Там, в горах, среди выжженной солнцем земли и враждебных аулов, он познакомился с парой человек из другого мобильного отряда. Они приняли угрюмого медика в свой круг. Не за красивые глаза, а за то, что он не трусил и знал своё дело. Они дали ему погоняло "Еврей", за его характерное поведение и отцовские корни, которое вскоре прижилось вместо его имени и позывного.
Тот самый день начался как обычно. Жара под тридцать пять, пыль на зубах, бесконечный серпантин. Колонна из трёх машин шла по горной дороге. В первой - основная часть отряда, ребята, с которыми он сдружился. Во второй - командиры отделений. В третьей - сам Ульман и его товарищ, тактический медик Михаил Светлов, двадцатипятилетний парень из Рязани с вечно весёлыми глазами - обсуждали разные темы.
— Приезжай ко мне в Рязань, Еврей. У нас грибы знаешь какие? Мать такому гостю рада будет.
— Приеду, брат. Вот закончим эту хер..
Не успел Ульман закончить свою мысль как первая машина внезапно сорвалась с дороги. Не то ли водитель не справился с управлением, не то ли осыпался край дороги - уже никто не разбирался. Тяжёлый Урал рухнул вниз с резким скрежетом металла об каменистую поверхность склона, переворачиваясь в воздухе. Вторая машина, шедшая следом, попыталась затормозить, но её занесло на щебёнке и она ушла в пропасть следом. Тридцать пять метров вниз по не шибко крутому склону, но этого хватило, чтобы убить нескольких человек. Ульман и Миша выскочили из третьей машины и не сговариваясь, ринулись вниз. Они скатывались по склону, рискуя сломать шеи. Тридцать пять метров ада. Внизу их встретил хаос перемешанный с молчанием трупов. Зрелище было за гранью адекватного восприятия. Искореженный, дымящийся металл, разбросанные части тел. Лужи крови, смешанные с вытекшим бензином. И стоны. Тихие, жуткие стоны тех, кто ещё не умер и страдал в мучениях. Эд замер на секунду. К горлу подступил ком, перед глазами поплыли круги. Он узнал одно из тел - Егор с позывным "Корд", с которым они вчера травили анекдоты за ужином. Теперь у не было половины головы. — РАБОТАЕМ, БЛЯТЬ ЕВРЕЙ! — рёв Миши привёл его в чувство. — СОБЕРИСЬ, СУКА!
Ульман отключил все свои эмоции как по щелчку пальца. Он превратился в автомат - механизм который он выстраивал всё это время в санчасти. Жгут. Давление. Укол промедола. Фиксация шейных позвонков. "Сюда! Быстро блять... - Ну не тупите нахуй! Он ещё дышит!" Руки работали сами, пока разум выл от бессильной ярости. Они вытащили нескольких человек. Но большинство тех, кого он знал, с кем ел из одного котелка, остались на том склоне навсегда. Когда всё закончилось, Эд сел на камень. Его начало трясти. Крупная дрожь била тело, зубы стучали так, что он прикусил язык. Миша сидел рядом, молча, глядя в одну точку. Никаких слов поддержки, только два человека, прошедшие через один и тот же моральный ад. По окончании командировки Ульман подписал рапорт по "семейным обстоятетльствам". Он не мог возвращаться туда, где оставил своих. Каждую ночь ему снился этот склон. Лица мёртвых ребят. Разговоры, которые они не закончили. "Я трус. Я должен был быть там, в первой машине. Я должен был умереть вместе с ними" эта мысль сверлила мозг, не давая спать.
Глава 5. Рота жуликов и воров.
ГАИ стало попыткой Ульмана начать с чистого листа. Ещё раз. Он спрятал своё ОМОНовское прошлое глубоко в шкаф, рядом с корочкой ветерана. Никто на новом месте не должен был знать, что он человек отбывший командировку в Дагестан. Он хотел стать обычным, серым мужиком. Центр профессиональной подготовки встретил его казёнными стенами и новыми лицами. Здесь он познакомился с двумя людьми, которые сыграют ключевую роль в его дальнейшей жизни. Первым был Никита Алексеевич Голицын - начальник курса, а по совместительству начальник спецроты - элиты ГАИ. Матёрый мужик с усталыми глазами и вечной усмешкой, он чуял людей за версту. Ульмана он раскусил мгновенно: по выправке, по манере двигаться, по тяжёлому, недоверчивому взгляду. Вторым человеком стал Никита Колесников - сокурсник, амбициозный и прагматичный управленец, прошедший через разочарование в политике. С ним Ульман быстро нашёл общий язык на почве общего недоверия к миру.
Служба в ГАИ поначалу шла ровно. Ульман тянул лямку, не высовывался. Нарабатывал себе уважение среди коллег и опыт, спустя время Голицын забрал его к себе под крыло в спецуру вместе с Колесниковым. Работа в элите управления казалась для него глотком свежего воздуха - сам себе начальник. Самое главное это пришедшая власть, которая потихоньку начинала прожигать его изнутри, он чувствовал как обычные водители при виде надписи "СПЕЦИАЛИЗИРОВАННЯ РОТА" сразу сбавляли темп, вели себя аккуратнее - их страх питал его, он наконец то чувствовал себя чем то стоящим. Он потихоньку начал брать небольшие взятки, делился с Голицыным - чисто по дружески. Но лафа длилась недолго - Алексеевича отправили в командировку, новый командир не вызывал у Эда доверия и уважения.
А тем временем тучи сгущались. Собственная безопасность начала активно работать по ГАИ. Ульман, как ветеран боевых действий, регулярно получал положенные выплаты. На них он смог накопить приличную сумму и купить машину - добротную иномарку. Это заинтересовало особистов: откуда у простого инспектора такие деньги? Развязка наступила быстро. В один из дней, когда Эд решил взять очередную взятку у перегонщика краденых авто, сработала засада ОРЧ. Спецназ в масках, наручники, мордой в асфальт. Классика. Допрос был долгим и изматывающим.
— Слушай сюда, Ульман, герой Дагестана. У нас на тебя целая папка. Взятки, превышение полномочий. Ты сядешь надолго. Мать твоя, старая и больная, останется совсем одна в пустой квартире. Ты этого хочешь?
— Чего вы хотите?
— Имена из звания тех, кто также как и ты берет на лапу. Всю цепочку.
Эд был довольно смышлёным для такого инспектора, он решил сдать левого гаера с которым у всех постоянно были конфликты - шестерку всех подполкников. Сдав одного из инспекторов отдельной роты, он полностью выгородил спецуру и своих. Начальство дало понять: уголовное дело можно замять, но это будет стоить кругленькую сумму. Начался адская неделя сбора денег. Колесников помог, Бондарев с которым он работал в спецуре тоже не остался в стороне. последние деньги отдали, лишь бы вытащить товарища. С горем пополам они наскребли нужную сумму. Дело закрыли. Он вышел сухим из воды, но осадок остался на всю жизнь. Система поимела его, раздела догола и заставила целовать руку, которая била его по лицу. С того дня Ульман перестал верить в закон.
Служба в ГАИ поначалу шла ровно. Ульман тянул лямку, не высовывался. Нарабатывал себе уважение среди коллег и опыт, спустя время Голицын забрал его к себе под крыло в спецуру вместе с Колесниковым. Работа в элите управления казалась для него глотком свежего воздуха - сам себе начальник. Самое главное это пришедшая власть, которая потихоньку начинала прожигать его изнутри, он чувствовал как обычные водители при виде надписи "СПЕЦИАЛИЗИРОВАННЯ РОТА" сразу сбавляли темп, вели себя аккуратнее - их страх питал его, он наконец то чувствовал себя чем то стоящим. Он потихоньку начал брать небольшие взятки, делился с Голицыным - чисто по дружески. Но лафа длилась недолго - Алексеевича отправили в командировку, новый командир не вызывал у Эда доверия и уважения.
А тем временем тучи сгущались. Собственная безопасность начала активно работать по ГАИ. Ульман, как ветеран боевых действий, регулярно получал положенные выплаты. На них он смог накопить приличную сумму и купить машину - добротную иномарку. Это заинтересовало особистов: откуда у простого инспектора такие деньги? Развязка наступила быстро. В один из дней, когда Эд решил взять очередную взятку у перегонщика краденых авто, сработала засада ОРЧ. Спецназ в масках, наручники, мордой в асфальт. Классика. Допрос был долгим и изматывающим.— Слушай сюда, Ульман, герой Дагестана. У нас на тебя целая папка. Взятки, превышение полномочий. Ты сядешь надолго. Мать твоя, старая и больная, останется совсем одна в пустой квартире. Ты этого хочешь?
— Чего вы хотите?
— Имена из звания тех, кто также как и ты берет на лапу. Всю цепочку.
Эд был довольно смышлёным для такого инспектора, он решил сдать левого гаера с которым у всех постоянно были конфликты - шестерку всех подполкников. Сдав одного из инспекторов отдельной роты, он полностью выгородил спецуру и своих. Начальство дало понять: уголовное дело можно замять, но это будет стоить кругленькую сумму. Начался адская неделя сбора денег. Колесников помог, Бондарев с которым он работал в спецуре тоже не остался в стороне. последние деньги отдали, лишь бы вытащить товарища. С горем пополам они наскребли нужную сумму. Дело закрыли. Он вышел сухим из воды, но осадок остался на всю жизнь. Система поимела его, раздела догола и заставила целовать руку, которая била его по лицу. С того дня Ульман перестал верить в закон.
Глава 6. Мёртвая тишина.
После скандала с ОРЧ жизнь, казалось, начала налаживаться. Ульман затаился, старался не высовываться. И в этот момент судьба подбросила ему неожиданный шанс. Ангелина Мельникова. Вице-губернатор. Женщина, от которой веяло опасностью и властью. Они пересекались частенько на службе зачастую в официальном тоне и деловой манере. В какой-то момент они немного сблизились и Эд стал её "трезвым водителем" для некоторых мероприятий. Слово за слово и закрутился роман. Стремительный, страстный, сметающий все преграды. Геля была сложным человеком. Властная, жёсткая с подчинёнными, она наедине с ним становилась другой - ранимой, уставшей, почти нежной. Ульман, чёрствый, циничный, потерявший счёт годам и смертям, неожиданно для себя самого влюбился. Это не было подростковой страстью. Это была одержимость покоем. Рядом с ней он мог молчать и чувствовать, что его понимают. Она знала о его прошлом и не боялась. — Ты же понимаешь, что я не подарок? — спросил он однажды, лёжа рядом с ней в полутёмной спальне. — У меня руки по локоть в крови. И не только вражеской.
— Знаю. Мне плевать, Эд. Ты — тот, кто меня не предаст. Остальное не важно.
Но у Гели были враги. Серьёзные, опасные люди, которым она перешла дорогу своими связями и принципиальностью. Тот вечер Эд запомнил по минутам. Они созвонились по телефону. Геля была в своей машине возле "Кировчанки". Они планировали встретиться через час в ресторане.
— Я скучаю, — сказала она и он слышал её улыбку сквозь трубку. — Ты хоть представляешь, что делаешь со мной, Эд?
— Примерно то же, что и ты со мной, Гель. Не опаздывай только, — произнес он явно улыбаясь.
А потом очередь выстрелов. Грохот, который он ни с чем не спутает. Крик, полный ужаса и боли. И последний, ужасающий хрип... Он орал в трубку, уже несясь на своей служебной машине, нарушая все мыслимые правила, понимая, что опять он не успевает.
— ГЕЛЯ! ГЕЛЯ, ТВОЮ МАТЬ! ОТВЕТЬ МНЕ! ГЕЛЯ!
По приезде он увидел ужасную картину: Расстрелянная в решето машина возлюбленной. Вокруг головы медленно расплывалась тёмная лужа. В её остекленевших глазах застыло удивление, она так и не поверила, что это происходит с ней. Эд, человек, переживший в Дагестане смерти своих друзей, просто уселся в машину и зарыдал. Слёзы душили его. Он выл. Дико, по звериному, захлёбываясь воздухом. Он в ужасе уехал к каким то гаражам, всё еще не веря в произошедшее - достал табельный ПМ из кобуры. Передёрнул затвор. Поднёс к виску. Холод металла отрезвил. Он замер. Кто-то должен ответить. Если он умрёт сейчас, эти твари будут жить. Мать останется совсем одна - сначала потеряла мужа, потом сына. Он не имеет права. Эд опустил пистолет и снова зарыдал.
Глава 7. Третий путь.
С
ледующая неделя прошла как в тумане. Ульман не мылся, не брился, почти не ел. Превратился в дикого зверя, запертого в четырёх стенах. Порывы безудержной ярости сменялись полной апатией. Он искал убийц по крупицам ориентировок, по слухам, по отголоскам новостей. Система официально спустила дело на тормозах - убийство вице-губернатора слишком громкое, слишком политическое, чтобы его реально расследовать. Именно тогда он разочаровался в системе окончательно. Закон не карает. Закон это дышло, которое поворачивают сильные. Настоящее правосудие вершится только одним способом - пулей в голову обидчика. Спустя неделю он вернулся на службу - помятый, морально убитый, но вернулся. С горем пополам он заступил на очередной маршрут по трассам. Нарушительницу он заметил сразу. Серая иномарка летела по трассе, не снижая скорости, игнорируя и знаки, и мокрый асфальт. Радар показывал превышение километров на сорок. Ульман подавил тяжёлый вздох, взял жезл и вышел на дорогу. Движение руки отработанное до автоматизма, без лишней агрессии, но с той непреклонностью, которая говорила: спорить бесполезно. Он подошёл к водительской двери. Стекло поползло вниз, и Эд увидел женщину. Строгий деловой костюм, дорогая, но неброская причёска, ухоженные руки на руле. Она уже тянулась к бардачку за документами или, что вероятнее, за корочкой. Ульман узнал её мгновенно. Юлия Александровна Калашникова. Новый вице-губернатор. Он видел её по телевизору, слышал разговоры в курилках: жёсткая, принципиальная, чужая в местной элите. Говорили разное. Эд в разговоры не верил, но он верил тому, что видел собственными глазами. Он наклонился к окну, стараясь, чтобы голос звучал ровно:
— Юлия Александровна? Вы меня извините, но превышение — это превышение. Даже для заместителя губернатора.
Он позволил себе лёгкую улыбку, не заискивающую, скорее усталую. Ситуация была абсурдной до предела: он, инспектор спецроты с подмоченной репутацией и шрамами на шее, стоит перед женщиной, которая одним звонком может уничтожить его карьеру, его жизнь, всё, что он с таким трудом выстроил после ОМОНа. А она смотрит на него с вызовом, но без злобы. С интересом. Он ждал крика. Ждал угроз. Ждал, что она схватится за телефон и наберёт губернатору. Через час его бы вышвырнули с работы без выходного пособия. Но она не позвонила.
— И что вы предлагаете, инспектор? — спросила Калашникова, скрестив руки на руле. В её голосе слышалась усмешка, но не злая - скорее, усталая ирония человека, который привык, что все вокруг либо боятся, либо хотят что-то получить.
— Поговорить. Просто поговорить. Если у вас есть пара минут. Я понимаю, что вы спешите, но штраф — это формальность. А мне почему-то кажется, что вам нужно выдохнуть. Хотя бы на пять минут.
Он сам удивился своим словам. Обычно он не был склонен к душевным разговорам с нарушителями, тем более с чиновниками такого уровня. Но что-то в её глазах - глубокая, запрятанная усталость, та самая, которую он слишком хорошо знал по собственному отражению в зеркале, заставило его сказать именно это. Калашникова посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. Таким, каким смотрят на человека, внезапно сказавшего что-то настоящее посреди бесконечного потока лжи и протокольных фраз. Она заглушила двигатель. Они простояли на обочине почти час. Дождь барабанил по крыше патрульной машины, капли стекали по капюшону форменной куртки Ульмана, но он не чувствовал холода. Он говорил, впервые за долгое время говорил с кем-то, кто не был его сослуживцем, не был его должником, не был его начальником. Рассказывал про службу: как тяжело оставаться честным, когда вокруг все пихают в карман, когда начальство само намекает, что надо делиться, а не хочешь, то получишь по рёбрам в тёмной подворотне. Рассказывал про мать, которая одна, на трёх работах, тянула его после гибели отца. Про отца, который ушёл в Чечню и не вернулся. Калашникова слушала молча. Не перебивала, не задавала лишних вопросов. Только иногда кивала, и в её глазах читалось что-то похожее на понимание. Она сама прошла через что-то, что ломает людей. Через что-то, что заставляет каждый день выбирать между совестью и выживанием.
— Ты странный, Эдуард, — сказала она вдруг, и Ульман заметил, что она перешла на "ты". Это прозвучало не фамильярно, не снисходительно, а доверительно. Как будто они знали друг друга сто лет, а не встретились полчаса назад на мокрой обочине. — Ты не берёшь деньги, не берёшь "подарки". Как ты выживаешь?
Эд задумался. Вопрос был точным, бил в самую суть. Действительно, а как? На одну зарплату инспектора, со старой матерью на руках, с долгами, которые он до сих пор раздавал после того скандала с ОРЧ, когда Колесников и Бондарев скидывались, чтобы отмазать его от уголовного дела?
— Я выживаю благодаря тому, что мне кто-то нужен, — ответил он наконец, и его голос прозвучал глухо, без пафоса. — У меня есть люди, ради которых я живу. Мать. Друзья - Колесников, Бондарев, парни, которые вытащили меня из дерьма, когда я тонул. Я хочу, чтобы они меня уважали. А уважение за деньги не купишь, Юлия Александровна. Это я ещё в детстве понял.
Она посмотрела на него иначе. Не как на инспектора ГАИ. Не как на человека в форме, который имеет над ней сиюминутную власть. А как на равного. И в этом взгляде было что-то, от чего у Ульмана внутри всё странно сжалось - чувство, которое он не испытывал со времён Гели. Не бабочки в животе, он не был школьником и розовых соплей не водилось за ним никогда. Но он увидел в её глазах отражение того же, что чувствовал сам: одиночество. Усталость. Желание найти кого-то, кто не предаст. Эд не верил в любовь с первого взгляда. Он вообще мало во что верил после Дагестана, после гибели Гели, после того, как держал пистолет у виска и думал, что жизнь кончена. Но в тот момент, стоя под моросящим дождём на обочине трассы, он понял - эта женщина особенная. Она не просто чиновница в дорогом костюме. Она человек, который, как и он сам, пытается остаться собой в мире, где это почти невозможно. И который, как и он, отчаянно нуждается в ком-то, кто не воткнёт нож в спину. На следующий день они встретились в ресторане. Не в пафосном заведении с хрустальными люстрами и официантами в белых перчатках, а в маленьком, тихом, на окраине города, где пахло деревом и специями. Она пришла без охраны, без своего обычного антуража. Просто женщина, которая хочет поговорить с мужчиной, а не вице-губернатор на деловой встрече. Они просидели до самого закрытия. Ульман рассказывал о Дагестане, рассказывал о пожаре в военном городке. О Гели он тоже рассказал, подробно, не скрывая ничего. Она слушала. Не перебивала. Не жалела его. Ульман ненавидел жалость почти так же сильно, как предательство. Просто была рядом. И когда он замолчал, выговорив всё, что копилось годами, она не стала говорить банальностей. Она просто взяла его за руку - коротко, скупо, почти по-мужски и сказала: «Я понимаю».
Через неделю они встретились на съёмной квартире, через месяц у неё дома. Ульман не мог понять, что держит его рядом с ней. Она была из мира чиновников, интриг, кабинетных войн. Он из мира грязи, крови и пороха. Но когда они оставались вдвоём, всё исчезало. Она была просто Юлей, женщиной, которая устала, которая боится ошибиться, которая хочет тепла. И с ней он мог быть собой: просто человеком, у которого есть прошлое и может быть будущее. Однажды ночью, под шум дождя за окном, он спросил:
— Юля, ты боишься чего-то?
— Все боятся, Эд. Я боюсь, что однажды перестану чувствовать разницу между правильным и неправильным. Что стану такой же, как они.
— Тогда я буду твоим компасом, — сказал он тихо. — Когда собьёшься - я скажу. Я знаю, где граница. И не дам тебе её переступить.
Она ничего не ответила. Прижалась к нему, и он почувствовал, как дрожат её плечи. Он обнял её и лежал без сна до утра, думая об одном: эта женщина стала ему необходима. Не как начальник. Не как покровитель. А как человек, ради которого он пройдёт через всё заново. Он стал её якорем. Тайным, тихим, но прочным. Они встречались в маленьких кафе на окраинах, гуляли в безлюдных парках. Калашникова не хотела афишировать связь, она боялась, что его используют как рычаг давления. Он понимал. После скандала с ОРЧ он и так был слишком заметной фигурой. Когда его сократили из-за пережитого скандала, он пришёл к ней бледный, злой, с побелевшими костяшками сжатых кулаков. Не просил. Просто рассказал.
— Ты идёшь ко мне, Эд. В службу безопасности.
— Это как-то нечестно, Юль. Меня устроят из-за того, что мы спим вместе?
— Нет. Тебя назначают, потому что ты пойдёшь за мной до конца. Даже если пуля, даже если смерть. Ты не предашь. А это самое важное.
ледующая неделя прошла как в тумане. Ульман не мылся, не брился, почти не ел. Превратился в дикого зверя, запертого в четырёх стенах. Порывы безудержной ярости сменялись полной апатией. Он искал убийц по крупицам ориентировок, по слухам, по отголоскам новостей. Система официально спустила дело на тормозах - убийство вице-губернатора слишком громкое, слишком политическое, чтобы его реально расследовать. Именно тогда он разочаровался в системе окончательно. Закон не карает. Закон это дышло, которое поворачивают сильные. Настоящее правосудие вершится только одним способом - пулей в голову обидчика. Спустя неделю он вернулся на службу - помятый, морально убитый, но вернулся. С горем пополам он заступил на очередной маршрут по трассам. Нарушительницу он заметил сразу. Серая иномарка летела по трассе, не снижая скорости, игнорируя и знаки, и мокрый асфальт. Радар показывал превышение километров на сорок. Ульман подавил тяжёлый вздох, взял жезл и вышел на дорогу. Движение руки отработанное до автоматизма, без лишней агрессии, но с той непреклонностью, которая говорила: спорить бесполезно. Он подошёл к водительской двери. Стекло поползло вниз, и Эд увидел женщину. Строгий деловой костюм, дорогая, но неброская причёска, ухоженные руки на руле. Она уже тянулась к бардачку за документами или, что вероятнее, за корочкой. Ульман узнал её мгновенно. Юлия Александровна Калашникова. Новый вице-губернатор. Он видел её по телевизору, слышал разговоры в курилках: жёсткая, принципиальная, чужая в местной элите. Говорили разное. Эд в разговоры не верил, но он верил тому, что видел собственными глазами. Он наклонился к окну, стараясь, чтобы голос звучал ровно: — Юлия Александровна? Вы меня извините, но превышение — это превышение. Даже для заместителя губернатора.
Он позволил себе лёгкую улыбку, не заискивающую, скорее усталую. Ситуация была абсурдной до предела: он, инспектор спецроты с подмоченной репутацией и шрамами на шее, стоит перед женщиной, которая одним звонком может уничтожить его карьеру, его жизнь, всё, что он с таким трудом выстроил после ОМОНа. А она смотрит на него с вызовом, но без злобы. С интересом. Он ждал крика. Ждал угроз. Ждал, что она схватится за телефон и наберёт губернатору. Через час его бы вышвырнули с работы без выходного пособия. Но она не позвонила.
— И что вы предлагаете, инспектор? — спросила Калашникова, скрестив руки на руле. В её голосе слышалась усмешка, но не злая - скорее, усталая ирония человека, который привык, что все вокруг либо боятся, либо хотят что-то получить.
— Поговорить. Просто поговорить. Если у вас есть пара минут. Я понимаю, что вы спешите, но штраф — это формальность. А мне почему-то кажется, что вам нужно выдохнуть. Хотя бы на пять минут.
Он сам удивился своим словам. Обычно он не был склонен к душевным разговорам с нарушителями, тем более с чиновниками такого уровня. Но что-то в её глазах - глубокая, запрятанная усталость, та самая, которую он слишком хорошо знал по собственному отражению в зеркале, заставило его сказать именно это. Калашникова посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. Таким, каким смотрят на человека, внезапно сказавшего что-то настоящее посреди бесконечного потока лжи и протокольных фраз. Она заглушила двигатель. Они простояли на обочине почти час. Дождь барабанил по крыше патрульной машины, капли стекали по капюшону форменной куртки Ульмана, но он не чувствовал холода. Он говорил, впервые за долгое время говорил с кем-то, кто не был его сослуживцем, не был его должником, не был его начальником. Рассказывал про службу: как тяжело оставаться честным, когда вокруг все пихают в карман, когда начальство само намекает, что надо делиться, а не хочешь, то получишь по рёбрам в тёмной подворотне. Рассказывал про мать, которая одна, на трёх работах, тянула его после гибели отца. Про отца, который ушёл в Чечню и не вернулся. Калашникова слушала молча. Не перебивала, не задавала лишних вопросов. Только иногда кивала, и в её глазах читалось что-то похожее на понимание. Она сама прошла через что-то, что ломает людей. Через что-то, что заставляет каждый день выбирать между совестью и выживанием.
— Ты странный, Эдуард, — сказала она вдруг, и Ульман заметил, что она перешла на "ты". Это прозвучало не фамильярно, не снисходительно, а доверительно. Как будто они знали друг друга сто лет, а не встретились полчаса назад на мокрой обочине. — Ты не берёшь деньги, не берёшь "подарки". Как ты выживаешь?
Эд задумался. Вопрос был точным, бил в самую суть. Действительно, а как? На одну зарплату инспектора, со старой матерью на руках, с долгами, которые он до сих пор раздавал после того скандала с ОРЧ, когда Колесников и Бондарев скидывались, чтобы отмазать его от уголовного дела?
— Я выживаю благодаря тому, что мне кто-то нужен, — ответил он наконец, и его голос прозвучал глухо, без пафоса. — У меня есть люди, ради которых я живу. Мать. Друзья - Колесников, Бондарев, парни, которые вытащили меня из дерьма, когда я тонул. Я хочу, чтобы они меня уважали. А уважение за деньги не купишь, Юлия Александровна. Это я ещё в детстве понял.
Она посмотрела на него иначе. Не как на инспектора ГАИ. Не как на человека в форме, который имеет над ней сиюминутную власть. А как на равного. И в этом взгляде было что-то, от чего у Ульмана внутри всё странно сжалось - чувство, которое он не испытывал со времён Гели. Не бабочки в животе, он не был школьником и розовых соплей не водилось за ним никогда. Но он увидел в её глазах отражение того же, что чувствовал сам: одиночество. Усталость. Желание найти кого-то, кто не предаст. Эд не верил в любовь с первого взгляда. Он вообще мало во что верил после Дагестана, после гибели Гели, после того, как держал пистолет у виска и думал, что жизнь кончена. Но в тот момент, стоя под моросящим дождём на обочине трассы, он понял - эта женщина особенная. Она не просто чиновница в дорогом костюме. Она человек, который, как и он сам, пытается остаться собой в мире, где это почти невозможно. И который, как и он, отчаянно нуждается в ком-то, кто не воткнёт нож в спину. На следующий день они встретились в ресторане. Не в пафосном заведении с хрустальными люстрами и официантами в белых перчатках, а в маленьком, тихом, на окраине города, где пахло деревом и специями. Она пришла без охраны, без своего обычного антуража. Просто женщина, которая хочет поговорить с мужчиной, а не вице-губернатор на деловой встрече. Они просидели до самого закрытия. Ульман рассказывал о Дагестане, рассказывал о пожаре в военном городке. О Гели он тоже рассказал, подробно, не скрывая ничего. Она слушала. Не перебивала. Не жалела его. Ульман ненавидел жалость почти так же сильно, как предательство. Просто была рядом. И когда он замолчал, выговорив всё, что копилось годами, она не стала говорить банальностей. Она просто взяла его за руку - коротко, скупо, почти по-мужски и сказала: «Я понимаю».
Через неделю они встретились на съёмной квартире, через месяц у неё дома. Ульман не мог понять, что держит его рядом с ней. Она была из мира чиновников, интриг, кабинетных войн. Он из мира грязи, крови и пороха. Но когда они оставались вдвоём, всё исчезало. Она была просто Юлей, женщиной, которая устала, которая боится ошибиться, которая хочет тепла. И с ней он мог быть собой: просто человеком, у которого есть прошлое и может быть будущее. Однажды ночью, под шум дождя за окном, он спросил:
— Юля, ты боишься чего-то?
— Все боятся, Эд. Я боюсь, что однажды перестану чувствовать разницу между правильным и неправильным. Что стану такой же, как они.
— Тогда я буду твоим компасом, — сказал он тихо. — Когда собьёшься - я скажу. Я знаю, где граница. И не дам тебе её переступить.
Она ничего не ответила. Прижалась к нему, и он почувствовал, как дрожат её плечи. Он обнял её и лежал без сна до утра, думая об одном: эта женщина стала ему необходима. Не как начальник. Не как покровитель. А как человек, ради которого он пройдёт через всё заново. Он стал её якорем. Тайным, тихим, но прочным. Они встречались в маленьких кафе на окраинах, гуляли в безлюдных парках. Калашникова не хотела афишировать связь, она боялась, что его используют как рычаг давления. Он понимал. После скандала с ОРЧ он и так был слишком заметной фигурой. Когда его сократили из-за пережитого скандала, он пришёл к ней бледный, злой, с побелевшими костяшками сжатых кулаков. Не просил. Просто рассказал.
— Ты идёшь ко мне, Эд. В службу безопасности.
— Это как-то нечестно, Юль. Меня устроят из-за того, что мы спим вместе?
— Нет. Тебя назначают, потому что ты пойдёшь за мной до конца. Даже если пуля, даже если смерть. Ты не предашь. А это самое важное.
Ульман стал её тенью. Проверял маршруты, людей, всех, кто приближался. Не верил никому, кроме своих - Колесникова и Бондарева. Он не был ангелом-хранителем. Ангелы не таскают ПМ с патроном в патроннике, не умеют штопать раны в полевых условиях, не знают, как выбивать информацию без следов. Он был цепным псом, который слишком хорошо помнил, что бывает с теми, кто теряет бдительность. Смерть он видел слишком близко и поклялся: больше никогда не допустить такого. Калашникова говорила, что он слишком ревнив. Что его паранойя пугает даже её. Но она знала: пока он рядом с ней ничего не случится. Потому что Ульман не верил в закон, не верил в справедливость. Он верил только в неё. И в то, что любой, кто попытается причинить ей вред, будет иметь дело с ним. А он, в отличие от закона, не берёт взяток и не знает пощады.
Сейчас Эдуард Ульман, а нынче уже и Калашников - это не человек. Это функция. Функция защиты. Он готов убить, искалечить, сломать любого, кто покажется ему угрозой для Юлии, для дочери, для матери. У него есть связи, в правоохранительных органах. Он умеет "решать вопросы" так, что концы не найдут никогда. Он готов притеснять любой бизнес, любую структуру, если это в интересах Юлии. Он готов выполнить любую её просьбу и не важно, законна она или нет. Мораль? Совесть? Эти понятия атрофировались за ненадобностью. Осталась только цель, чтобы те, кого он любит, жили.
— Ты ведь знаешь, что я за тобой — куда угодно? — спросил он однажды ночью, глядя в потолок.Сейчас Эдуард Ульман, а нынче уже и Калашников - это не человек. Это функция. Функция защиты. Он готов убить, искалечить, сломать любого, кто покажется ему угрозой для Юлии, для дочери, для матери. У него есть связи, в правоохранительных органах. Он умеет "решать вопросы" так, что концы не найдут никогда. Он готов притеснять любой бизнес, любую структуру, если это в интересах Юлии. Он готов выполнить любую её просьбу и не важно, законна она или нет. Мораль? Совесть? Эти понятия атрофировались за ненадобностью. Осталась только цель, чтобы те, кого он любит, жили.
— Знаю, — она повернулась к нему, провела пальцами по его шрамам.
Его кредо простое: жизнь Юлии, дочери и матери стоит жизни любого другого человека на этой планете. И если наступит момент, когда нужно будет выбирать между миром и их безопасностью - Ульман, не колеблясь ни секунды, подожжёт этот мир снова. Вторую потерю он не переживёт. В прямом смысле слова - он ляжет рядом с погибшими, но перед этим отправит в могилу всех причастных. Таков Эдуард "Еврей" Ульман. Коррупционер, защитник - человек, который давно перестал быть просто человеком. Зверь, посаженный на цепь любовью. И горе тому, кто попытается эту цепь разорвать.
Последнее редактирование:
