масяня
Motion+
- Сообщения
- 11
- Реакции
- 45
Моё самое первое, самое отчетливое воспоминание о детстве, это не солнечные блики или тёплый мамин голос. Нет. Это было эхо. Эхо криков, звон разбитого стекла, и затем пронзительная тишина, которая меня слишком душила. Мне было, наверное, лет пять. Квартира в Кирове, наша двухкомнатная хрущевка на восьмом этаже, всегда казалась мне организмом, который страдал. Эти стены не удерживали потолок, а они просто впитывали в себя каждую ссору, каждый плач, каждую истерику моей матери. Воздух в ней был всегда тяжёлым, пропитанным запахом табачного дыма от маминых сигарет, дешёвого алкоголя, который часто появлялся на столе, и той самой горечи, которая, казалось, исходила из каждой трещины в штукатурке. Этот запах въелся в мои волосы, в одежду, он стал частью меня, чем-то вроде моего личного клейма. Я, когда была маленькой, часто пряталась под старым кухонным столом, обхватив колени руками, пока мир вокруг меня рушился. Ноги матери, торопливо шагающие по линолеуму, её голос, срывающийся на крик, а затем прокуренный голос очередного мужика, которого она каждый раз представляла "дядей", но с разными именами, блядь, чей-то чужой, но такой же громкий и гневный. Потом неизбежный грохот, иногда шум металла, если билась чугунная сковородка, или же характерный хруст, если в ход шли тарелки. Я помнила, как в один из таких вечеров, когда мне было около семи, я впервые порезалась осколком тарелки. Просто пыталась ползком выбраться из-под стола, когда всё утихло, и наткнулась на острый край. Кровь на ладони, тоненькая красная полоска на бледной коже. Мама тогда, увидев меня, заплакала ещё сильнее, обвиняя себя, обнимая меня крепко-крепко, так что мне было трудно дышать. Но через день-два всё повторялось. Ебучий круговорот. Мама… она была красивой женщиной, когда не плакала. С блестящими русыми волосами и голубыми глазами, которые могли быть такими тёплыми, но чаще всего были полны тревоги. Она хотела любить и быть любимой, но словно притягивала к себе людей, которые лишь усиливали её внутренний хаос. Сожители приходили и уходили, каждый оставляя после себя след, который не вымывался из квартиры неделями, а из моей души, увы, никогда. Подруги матери, это отдельная глава. Они появлялись с коробками конфет и обещаниями новой жизни, настоящего счастья, после очередного ебыря, а заканчивалось всё сплетнями, завистью и очередными драмами. Я научилась читать по их лицам, по интонациям, когда начнется очередная буря. Я всегда ждала её, и всегда боялась. Я вновь сидела в своей маленькой комнате, обхватив колени, прижавшись спиной к холодной стене. Сердце колотилось в груди, отдавая болью в висках. Я знала этот сценарий наизусть, он был вытравлен в моей памяти. Внутри меня была лишь пустота и жгучее, невыносимое желание, чтобы это наконец закончилось. Не просто закончилось, а прекратилось навсегда, чтобы я больше никогда не слышала этого шума, этих голосов, этого звона. Когда наступила короткая, но звенящая тишина, а это обычно предвестник нового безумия, я медленно поднялась и пошла на кухню. Мать стояла посреди обломков, её лицо было опухшим и красным от слёз, волосы растрёпаны. Она выглядела постаревшей, измученной, и такой же несчастной, как и много лет назад. Словно все её попытки быть счастливой заканчивались лишь новым разрушением. Мне было десять.. Или одиннадцать, а может и вовсе двенадцать, не помню.. Всё это было настолько одинаково, каждый день одно и то же, но в момент я не выдержала.
Она лишь покачала головой, отпила из стакана, и повернулась к окну, за которым начинался очередной серый кировский вечер. Занавески, пропитанные пылью и дымом, скрывали вид на двор, где возились редкие прохожие. Я запомнила эти слова. Запомнила этот вечер, этот запах сигарет, этот приглушенный свет лампы. Это был наш последний серьезный разговор. После этого, я просто знала, что должна уйти. Это стало не просто желанием, а необходимостью. Моим единственным шансом на то, чтобы переписать свой исход.
Её слова о том, что "от себя не убежишь" и "везде одно и то же", преследовали меня долго. Они были как тень, отбрасываемая прошлым, которую я тащила за собой, куда бы ни шла. Но с каждым годом, с каждым новым витком материнского саморазрушения, я всё больше убеждалась, что мне нужно не убегать, а искать. Искать нечто противоположное хаосу, противоположное крикам и звону разбитого стекла. И этим спасительным противоположным оказалась тишина. Тишина стала моим убежищем, единственным способом собрать себя по кусочкам. Не просто отсутствие звуков, а та глубокая, вязкая тишина, которая обволакивает, даёт передышку, позволяя дышать. Я искала её повсюду, как наркоман ищет свою очередную дозу. В квартире её не было. Даже когда мама спала, воздух был пропитан невысказанными словами. Я научилась ценить моменты, когда город засыпал. Ночью, когда все звуки за окном стихали, я часто сидела у окна в своей комнате. Звук ночного города, редкие проезжающие машины, далёкий лай собаки, шелест ветра в листве.. Это всё было совсем другое.. Это не давило, а скорее убаюкивало. В эти часы я позволяла себе думать. Думать о том, чего хочу, о том, какой могла бы быть моя жизнь.
Моя жизнь была домом с постоянно распахнутыми окнами, куда залетал холодный ветер А потом появился Саша. Он был похож на внезапный глоток воздуха, который дарит жизнь. Саша ворвался в мою жизнь, когда мне было восемнадцать, когда я уже готовилась к поступлению, к бегству, к тому, чтобы навсегда закрыть за собой дверь кировской квартиры. Я и представить не могла, что в этом городе, который стал моей болью, я смогу найти что-то настолько светлое. Мы познакомились в университетской приёмной комиссии. Я подавала документы на филологический факультет, а он на архитектурный. Он был…Похож на ангела? Светлые волосы, голубые глаза, которые смеялись даже тогда, когда он был серьезен.
Я, привыкшая к тому, что меня не замечают или обходят стороной, растерялась.
Так началась наша история. Сначала это были разговоры в коридорах, потом, долгие прогулки по тем же улицам Кирова, которые для меня были полны тяжелых воспоминаний, а для него, просто городом, где можно мечтать. Он слушал меня, и в его глазах я видела не жалость, а понимание. Он не пытался меня "починить". Он просто был рядом. И впервые в жизни я почувствовала, что могу быть собой. Рассказать о матери, о детстве, и не бояться, что меня осудят или посчитают странной. Саша учил меня смеяться. Мы могли часами сидеть на той самой чугунной скамейке в сквере на Преображенской, и он слушал, как я читаю ему стихи, или просто рассказывала свои фантазии.
Его слова были для меня как живая вода. Я всегда считала свою замкнутость, свою нелюдимость что ли изъяном. А он любил это. Он любил меня целиком, со всеми моими шрамами, с моей сложной историей. Наши чувства были сильными, обжигающими, как первая настоящая любовь. С ним я впервые почувствовала себя нужной. Он целовал мои руки, мои волосы, мои слезы, если они вдруг прорывались. Мы мечтали о будущем. Я верила, что с ним смогу вырваться, что мы вместе построим мой новый исход. Наши планы были такими реальными. А потом всё рухнуло. В один обычный июльский вечер, он позвонил мне, смеялся, рассказывал о том, как классно провёл время с друзьями на реке. Они решили после этого покататься на мотоциклах.
Я купила мороженое, пришла в сквер, села на нашу скамейку. Ждала. Минут двадцать, потом полчаса. Час. Телефон Саши не отвечал. Мне становилось тревожно. Холодная дрожь пробежала по спине. Нехорошее предчувствие, то самое, которое я знала с детства, стало расти внутри меня, заполняя каждую клеточку. Я вернулась домой, надеясь, что он просто потерял телефон или что-то еще. Мать сидела на кухне, молча курила. Она посмотрела на меня, её глаза были странными, полными сочувствия, которого я никогда не видела.
Она сделала затяжку, и дым медленно выплыл изо рта.
Мороженое выпало из моих рук. Оно расплывалось розовым пятном на грязном линолеуме, как растекающаяся кровь. Следующие дни были как в тумане. Я помнила обрывки разговоров, чьи-то голоса, которые говорили о "столкновении", о "насмерть", о "несовершеннолетнем водителе на встречке". Его родители, их скорбь. Моё собственное тело, которое отказывалось повиноваться, мои лёгкие, которые отказывались дышать. На похоронах я стояла, как каменная, не проронив ни слезинки. Внутри меня всё было выжжено, как поле после пожара. Я смотрела на его закрытое, но всё еще такое любимое лицо, и не могла поверить, что его больше нет. Мой Саша, мой мальчик.. Он ушёл. Ушёл навсегда, оставив меня одну в этом мире, где я только-только начала верить в счастье. На его могиле, в первый же день после похорон, я провела несколько часов. Шёл мелкий осенний дождь, такой же серый и печальный, как моя душа. Я сидела на холодной земле, обхватив колени, и шептала, почти не слышно, свои вопросы.
Ответа не было. Только шум дождя, монотонно барабанящего по земле, и тишина, которая теперь была не лекарством, а новой, невыносимой пыткой. Она была пустой, звенящей, пронзительной. Тишина без него. Я чувствовала, как внутри меня разрастается огромная, черная дыра, поглощающая всё, что я когда-либо любила, всё, что делало меня мной. Мир снова стал лабиринтом, но на этот раз без выхода, без света, без надежды. И все те стены, которые я пыталась разрушить, словно возводились заново, но теперь уже вокруг моего сердца.
Смерть Саши стала той самой последней каплей, что переполнила чашу. Не просто каплей, а целым обвалом, который погреб под собой все мои надежды, все мои хрупкие побеги счастья. Мир, который Саша так старательно помогал мне раскрашивать яркими красками, в один миг стал черно-белым, выцветшим, как старая фотография. А затем и вовсе разрушился. Я почти не ела, не спала, жила в каком-то ватном пространстве, где время текло по-другому, где каждый вздох давался с трудом. Я не плакала постоянно, как в детстве. Моя боль была другой.. глухой, давящей, она сидела глубоко внутри, как осколок стекла, и я чувствовала её каждую секунду. Она превратилась в онемение, в безразличие ко всему. Был август, конец лета, и воздух был напоен запахами увядающей листвы и приближающейся осени. Я смотрела в окно на проплывающие мимо поля, леса, маленькие станции. В моем рюкзаке было несколько книг, пара комплектов одежды и тот самый гладкий камешек, который мне подарил старик в парке. Поезд двигался в сторону Нижегородской области, города Лыткарино.. Город встретил меня хмурым небом и моросящим дождем. Я вышла из поезда, вдохнула глубоко воздух, который, казалось, пахнул иначе. Здесь не было его запаха табака, горечи и разбитых надежд. Было что-то свежее, новое, хотя и немного тревожное. Я приехала одна, с тяжелым грузом прошлого за спиной и обломками сердца в груди. Мне было страшно, да и до сих пор мне страшно. Очень страшно. Но вместе с этим страхом, глубоко внутри, затаилась надежда.
если подберу картинки, то в скором времени добавлю 
