- Сообщения
- 183
- Реакции
- 562
Тьма под плитой пахла глиной, сырым бетоном и машинным маслом. Его зажало между двумя опорными блоками, мальчишка лет девяти, по имени Илья. Я лежала на боку на изломанном железобетонье, прижав сумку к груди, и ощущала, как холодный грунт медленно высасывает из меня остатки тепла.
Я поправила фиксирующий воротник на его шее, проверила пульс, а после сказала.
Я тихо усмехнулась, капли пота щекотали висок. Рация на моем плече снова защипела. "Кая, как обстановка? Как мальчик? Подъемник готов, через четыре минуты поднимем."
Я посмотрела в темноту над нами. В эту звенящую, тяжелую темноту в которой мне слишком часто мерещились тени из моего собственного прошлого, из Симферополя, из детства, из тех лет, когда я была беспомощным ребенком и не могла спасти никого, даже себя.
Чтобы понять почему я выросла такой, с холодным взглядом и привычкой никогда не поворачиваться к двери спиной. Нужно сначала посмотреть на мою мать. Мои первые воспоминания не связаны с морем, солнцем или крымскими фруктами. Люди думают, что если ты родился на юге, твое детство это автоматически пахнет персиками и перламутровой галькой. Пиздеж. Мое самое первое воспоминание, это холодный линолеум между ножками стульев, и смотрю на мамины ноги. На ней нет тапочек, ее ступни белые, с синеватыми жилками, и они дрожат. Сверху гремит отец. Отец был ураганом, только вместо свежести он приносил вонь перегара и разбитую посуду. Я не помню его лица, память заботливо выжгла его черты, оставив только следы на побоях. Я смотрела её фотографии, из молодости, была бабой видной, ноги от ушей, яркая мордашка и жгучее желание выбраться из нищеты. Но жизнь ломала её стремительно. Сначала нищета, потом тяжелый брак с моим отцом, человек скользкий, пьющий полицейский, склонным к авантюрам. Моё рождение для матери стало не радостью, а приговором. Я была живым напоминанием об ошибке, о мужчине, которого она ненавидела всем сердцем. Постоянная нищета, "тяжелая физическая работа". Ага, работа. Сначала подработка в ночных клубах "консуматоршей", а потом съемная халупа с очередным "дядей", она стала типичной шлюхой, которая глушила стыд своей работы дешевой водкой и таблетками. Блядина. Ненавижу её всем сердцем. Я была для нее не дочерью, а вечным нарывом на теле.
Она верила, что её падение, это моя вина.
Мой отец. Дмитрий Алексеевич, не всегда был ублюдком с синеватым носом и тяжелым кулаком. На старой фотографии, которую мама хранила в глубине кухонного шкафа, он стоял в новеньком кителе, высокий, с вьющимися светлыми волосами. Ебучий сыщик.. Его поперли из органов, из-за чего - неизвестно, мать молчит. После этого отец не просто начал пить. Он превратил алкоголь в единственную форму существования. Сначала это был дешевый портвейн, потом паленка в пластмассовых полтарашках, которую продавала бабка из соседнего подъезда. Спирт убивал в нем остатки полицейского, оставляя только озлобленное животное. Первый раз отец ударил маму, когда мне было четыре года. Он кулаком въехал в лицо за то, что суп показался ему недосоленным. Мама упала, ударилась затылком о кухонный буфет, но не издала ни звука. Она просто вытерла кровь и продолжила мыть посуду. Это стало нашей нормой. Отец бил её регулярно, по рёбрам, по плечам, везде, даже не задумываясь, что синяки будут заметны.
В тот вечер он ушёл. Не просто ушёл, он разбил кулаком стекло в межкомнатной двери, выдрал с мясом щеколду и кричал так, что с потолка сыпалась побелка. Мама сползла по стене. Я выбралась из-за стульев, подошла к ней на коленках и попробовала заглянуть в лицо. Она не плакала. У неё был открыт рот, и она издавала странный, сиплый звук, будто забыла, как набирать воздух в лёгкие. Это был мой первый урок реаниматологии, хотя мне было всего три года, когда человеку не хватает воздуха, он начинает выглядеть некрасиво и страшно. Я потянула её за край халата.
Она не ответила. Она смотрела сквозь меня.
Я помню этот день до каждой мелочи. Шёл ледяной дождь. Мама пришла с "фабрики" после смены, замученная, с белым от боли лицом. Я хотела сделать ей приятное, решила сама налить чай из старого эмалированного чайника. Чайник был тяжелый, руки дрогнули.. Кипяток плеснул на скатерть, а сам чайник с грохотом упал на линолеум, залив пол коричневой заваркой. Я замерла. Мама стояла в дверях кухни. Её лицо вдруг перекосилось такой искажённой судорогой, какую я никогда у неё не видела. Это было не лицо моей мамы.
Она подскочила ко мне за один шаг. Взяла за отворот кофточки и со всей дури ударила ладонью по лицу. Звон в ушах был такой, будто рядом взорвалась петарда. Я отлетела к кухонному столу, ударившись спиной о ножку.
Я не плакала от боли, я плакала от страха.. Я боялась свою собственную мать.
Я не помню, когда именно увидела их. Вроде.. После первой истерики. Кажется, они были рядом всегда. Я лет с шести начала замечать, что в сумерках углы комнаты заполняются не просто темнотой, а плотными, как густой дым, человеческими силуэтами. Они не имели лиц, лишь очертания плеч, головы, иногда оборванные контуры одежды. В семь лет я совершила роковую ошибку. Мать вернулась с своей "работы", злая и подшофе, швырнула на стол подгоревшую кашу.
Елена замерла. Она решила, что я издеваюсь и строю из себя уродливую дурочку или что хуже, пошла сумасшедшей породой в своего отца.
В тот вечер я впервые узнала, как больно жжется тяжелая кожаная пряжка от отцовского ремня, который мать хранила как орудие наказания. Меня били долго, методично, вбивая в меня простую истину, никогда не говори про то, что видишь.
Школьные годы превратились в бесконечный ад. Мать била меня за все.
Дома не было безопасных мест. Если мать приходила с работы трезвой, она молчала и ненавидела меня, цепляясь к каждому шагу. Если приходила пьяной, в ход шел ремень, провод от утюга. Синяки на моем теле не успевали сходить. Со временем я перестала чувствовать боль от свежих ссадин. К четырнадцати я превратилась в худую, угрюмую девчонку. На старых фотографиях я так и наблюдаю свой волчий взгляд. Из забитого ребенка я превратилась в дикого зверька. Присутствие теней перестало меня пугать. В школе я молчала. Никому не рассказывала про свой "дар", который со временем начал покидать меня. Мать окончательно опустилась. Постоянные пьянки, сомнительные компании мужиков каждый день дома. Когда мне исполнилось шестнадцать, то мать привела в дом очередного мужика. Выблядки. Он был грязный, с наколками, он так мерзко смотрел на меня.
Когда он встал и попер на меня. В моих глазах заиграли тени, голова закружилась, меня затошнило, в моих глазах засверкали лампы.. Блять. Я сразу схватилась за сковородку на кухне, не закричала, а со всей силы заехала той по переносице мужика. А он упал с воплем на пол, заливая светлый линолеум кровью. После той ночи мать больше никогда не пыталась поднять руку на меня. Мы жили в одной квартире как два врага. Выжженное гнездо.
Не парень, не возлюбленный, мы сами не знали, кем были друг другу. Артем жил этажом выше. Он был старше меня на год, высокий, худой, с вечно всклокоченными темными волосами и астмой, о которой знали все во дворе. Его мать пила, отец давно сидел в колонии, и Артем проводил на улице всё свободное время. Мы сидели с ним на крыше гаражей за домом. С крыши был виден весь Симферополь.
Он посмотрел на меня своими карими, немного выцветшими глазами и не стал смеяться. Достал из кармана баллончик с сальбутамолом, потряс его,
сделав вдох.
Я не лопнула. Я сломалась в августе того же года. Был август. Мы гуляли возле долгостроя на окраине района, заброшенного пятиэтажного здания, где пахло сыростью и жжеными кабелями. Артем решил перепрыгнуть через пролёт между балкам. Он делал это кучу раз, но.. В тот день у него случился бронхоспазм прямо в воздухе. Он не долетел. Нога зацепилась за арматуру, он рухнул вниз, с высоты третьего этажа, на кучу строительного мусора и битого кирпича. Хруст был такой.. Я сразу же слетела вниз. Артем лежал на спине, изо рта шла розовая, пенистая кровь.. Пробито легкое. Его грудная клетка двигалась судорожно, неравномерно. Баллончик с лекарством отлетел в крапиву. Я упала перед ним на колени.
Он смотрел, но его глаза были расширены. Он пытался вхохнуть, но вместо воздуха выходил кровавый хрип.
Я не знала, что делать. Медицинская энциклопедия не учила, как одной четырнадцатилетней дуре зафиксировать грудную клетку при множественных переломах рёбер и напряжённом пневмотораксе. Я пыталась зажать рану на его боку своими руками, испачкала пальцы в его липкой крови, орала так, что сорвала связки.
После девятого класса я забрала документы и поступила в Симферопольский медицинский колледж. Я спала по четыре часа в сутки. Зубрила фармакологию, анатомию, терапию, хирургию. Если преподаватель задавал вопрос, я отвечала до того, как он успевал опустить взгляд на журнал. Всё началось с банального кофеин-бензоата натрия в ампулах. Сначала я просто пила крепкий кофе. Потом кофе перестал вставлять. На втором курсе нагрузки увеличились, ночные дежурства в качестве санитарки в больнице скорой помощи плюс дневные лекции.
Через полгода одной банки стало мало. Организм быстро привыкает к химическим "костылям". Я перешла на две банки в день. Потом, на три. Потом добавила аптечный кофеин в таблетках. Спустя время появился тремор пальцев. Чтобы скрыть его на практических занятиях по внутривенным инъекциям, я сжимала кулаки так, что ногти впивались в ладони до крови.
В двадцать один год я пришла работать на Симферопольскую станцию скорой медицинской помощи. Первый год работы вышиб из меня остатки детских иллюзий. Из ста вызовов настоящий экстренный пиздец происходил от силы на пяти. Остальные девяносто пять, это пьяные драки, одинокие бабушки, которым скучно и хочется померить давление, истеричные мамочки с температурой 37,1 у ребёнка, и хроники, не принимавшие лекарства неделями. Но я брала все.
Я помню ночной вызов на ДТП под Симферополем. Двадцатилетний парень на мерседесе влетел под фуру. Когда мы прибыли, машина представляла собой гармошку из метала. Внутри, три трупа и один живой на заднем сиденье. Я пролезала через разбитое заднее стекло. Вокруг лил дождь, пахор бензином. Парень на заднем сидение был зажат ремнем. Его бедро было разоварно, кровь хлестала пульсирующей струей.. Артериальное кровотечение. Я наложила жгут прямо в тесном салоне, раня собственные руки о рваный металл. Провела инфузионную терапию, ввела обезболивающее. Мы вытаскивали его вместе со спасателями больше часа. Довезли, я успела. Я оказалась быстрее смерти. Я была богом.
Мой божественный статус рухнул через два месяца. Мне исполнилось двадцать два года, я превратилась в ходячий труп. Я пила много энергетиков в день, записывая их растворимым кофе и аптечным эфедрином. Я не спала трое суток. Сначала была двухсменка, потом авария на трассе, тяжелый вызов к ребеночку. На четвертые сутки поступил вызов, мужчина, 58 лет, тяжелый приступ бронхиальной астмы, анафилаксия на укус осы. Мы приехали. Мужчина синеет на глазах, родственники орут, выбивают из рук сумку. У меня перед глазами всплывают кадры из детства Артем.. Тема на стройке.. Его розовые губы, хрип.. Я не успею.. Я снова не успею. Паника обрушилась на меня. Руки тряслись так, что ампулы в укладке звякали. Я открыла ампулярий. Мне нужен был адреналин. Я взяла ампулу. Набрала в шприц. Я уже собиралась вводить препарат, но мой старый фельдшер выбил шприц из моей руки.
Я даже не думала, посмотрела на пустую ампулу на столе.. Это был не адреналин. Это был хлористый кальций в высокой концентрации, введение которого струйно на фоне такого приступа вызвало бы остановку сердца за считанные секунды.
Пациента мы спасли. Дядя Миша всё сделал сам. Но когда мы вернулись на станцию, меня вызвало руководство. Я стояла в кабинете заведующего. На столе лежали шесть пустых банок из-под энергетика, пустые блистеры от аптечного кофеина, которые Дядя Миша выгреб из моей рабочей сумки и бросил на стол начальства.
В тот же вечер у меня случилась сильнейшая паническая атака. Я лежала на полу в своей Симферопольской квартире. Сердце колотилось, грудь разрывало от боли, казалось, что лёгкие заполнились жидкостью. Я орала в пустую комнату, царапала ногтями паркет и умоляла умершего Артема забрать меня с собой. Приехала скорая. Мои же коллеги. Они кололи мне седативные, капали магнезию, смотрели на меня с жалостью и презрением. Через неделю мне позвонили. В Нижнем Новгороде формируется новое спецподразделение. Им нужны люди с опытом скорой, готовые работать в экстремальных условиях. Но условие одно, полная реабилитация, курс психотерапии и перевод из Крыма.
Я приехала в Ставрополь. Меня поселили в общаге спасательного центра на окраине города. Комната три на четыре метра, железная кровать, тумбочка и окно. Кофеин выходил из меня с боем. Голова трещала так, будто в неё вкручивали и выкручивали шурупы. Я спала по четырнадцать часов и всё равно просыпалась разбитой. Появились отеки, депрессия. Но меня контролировали. Каждую неделю сдача мочи на токсикологию, осмотр кардиолога и часовые сеансы у спасательного психолога Виктории.
Я вскочила и ушла из кабинета, проплакав весь вечер. Каждое слово до тошноты было точное. Параллельно началась учеба. Это была другая медицина. На скорой ты приезжаешь на готовое место. А тут ты должен сначала сам прорубить дорогу к пациенту. Нас учили альпинизму, работе с гидравлическим инструментом, эвакуации из завалов, работе в изолирующих противогазах. Моим инструктором стал капитан Громов.. Мужик крепкий, рука толщиной с мое бедро. На первом занятии по тасканию гидравлических кусачек, я упала на снег через тридцать метров. Громов ломал мою крымскую гордыню, выбивал из меня зависимость, делал из меня хладнокровного профессионала.
В будущем внесу правку, с добавлением новой главы. Так же позже прикреплю картинки для оформления, пока нет идей
Последнее редактирование модератором:
